Меня разбудил не будильник.
Меня разбудил мир, который с самого утра уже решил, что сегодня я не имею права на нормальное существование.
Сначала в дверь позвонили один раз.
Я не отреагировал.
Потом ещё раз.
Тоже мимо.
Потом кто-то начал стучать с таким упрямством, будто за дверью стоял не человек, а официально уполномоченный представитель школьного фестиваля, приехавший взыскать с меня долг за все годы уклонения от коллективного энтузиазма.
Я приоткрыл один глаз и уставился в потолок.
Стук продолжился.
— Это уже нарушение прав человека, — пробормотал я в подушку.
Телефон на тумбочке показывал время, которое в обычной, цивилизованной жизни не должно было ассоциироваться ни с чем, кроме сна. Но сегодня обычная, цивилизованная жизнь, видимо, взяла выходной.
Стук в дверь стал ещё настойчивее.
— Иду я, — сказал я хрипло, прекрасно понимая, что за дверью этого не услышат.
Когда я, в максимально недовольном состоянии живого организма, всё-таки добрался до входа и открыл дверь, на пороге стоял Такахаси.
С пакетом из магазина в одной руке и с тем самым лицом человека, который пришёл не потому, что хочет тебя видеть, а потому, что реальность вынудила его стать частью твоего утра.
— Ты выглядишь так, будто фестиваль уже победил, — сказал он вместо приветствия.
— А ты выглядишь как его апостол.
— Сильное оскорбление для человека, который принёс тебе кофе.
Я сразу посмотрел на пакет.
— Показывай.
— Какая меркантильная дружба.
— Ты пришёл ко мне домой в час, когда солнце ещё не заслужило право быть увиденным. Не строй из себя жертву.
Такахаси протянул мне банку кофе и пакет с сэндвичем.
— Вообще-то я пришёл спасти тебя от ещё более страшной судьбы.
— Какой?
— От Мины.
Это прозвучало достаточно убедительно, чтобы я окончательно проснулся.
— Что она сделала?
— Пока ничего. Но она уже в пути.
Я уставился на него.
— Что значит “в пути”?
— То и значит. Староста с утра рассылает сообщения как человек, которому дали власть и сразу отобрали надежду. Мина решила, что раз все и так идут раньше, она заодно зайдёт и за тобой. Я, как более ответственный и морально устойчивый человек, пришёл первым, чтобы подготовить тебя к удару.
— У тебя очень странное представление о благородстве.
— Зато рабочее.
Я сделал глоток кофе прямо на пороге и почувствовал, как человечность медленно возвращается в организм.
— Заходи, — сказал я.
— Уже.
Такахаси снял обувь и вошёл так, будто приходить ко мне домой с утра пораньше — это стабильная часть его жизненного расписания. Что, если подумать, было пугающе близко к правде.
— Ты ещё даже не собран? — спросил он, оглядев меня.
— Я открыл дверь. Для фестивального дня это уже почти подвиг.
— Нет. Это минимальный уровень жизнеспособности.
— Удивительно мотивирующая поддержка.
Такахаси прошёл в комнату и сел у стола с видом человека, который собирается наблюдать за чужими страданиями как за документальным фильмом.
— У тебя десять минут, — сказал он.
— У меня столько времени, сколько мне нужно.
— Нет. У тебя десять минут до Мины.
— Это хуже, чем я думал.
— Я же говорил.
Я поставил банку на стол и уже собирался уйти переодеваться, когда в дверь снова позвонили.
Мы с Такахаси одновременно посмотрели в сторону прихожей.
Он кивнул с очень мрачным удовлетворением.
— А вот и вторая волна бедствия.
— Я тебя ненавижу.
— Это не меня ты сейчас должен ненавидеть.
Когда я открыл дверь второй раз, на пороге действительно стояла Мина.
И, что хуже всего, выглядела так, будто это утро принадлежит лично ей.
На ней уже была школьная форма, на плече сумка, в руках бумажный пакет, а на лице — то самое бодрое выражение человека, который проснулся раньше всех не потому, что обязан, а потому, что ему реально интересно, что сегодня будет.
— Доброе утро, Ицуки-кун, — сказала она с подозрительно солнечной интонацией. — О, ты уже живой. Какое счастье.
— Очень громкое заявление для времени, в которое люди ещё не должны существовать.
— Сегодня фестиваль, — ответила Мина. — Сегодня все должны существовать активнее обычного.
— Это худшая рекламная кампания, которую я слышал.
Она заглянула внутрь через моё плечо и увидела Такахаси.
— О, ты уже здесь.
— Как видишь, — сказал он. — Я прибыл как группа предварительного спасения.
— Какой ты скромный.
Мина без приглашения вошла в квартиру и сразу поставила пакет на стол.
— Я принесла онигири. Потому что если мы оставим тебя без еды, ты к обеду станешь не мрачным, а ядовитым.
— Спасибо за веру в мой характер.
— Это не вера. Это эмпирика.
Я закрыл дверь и медленно посмотрел на них обоих.
— Объясните мне одну вещь. Почему вы ведёте себя так, будто сегодня военная операция, а не школьный фестиваль?
Мина и Такахаси переглянулись.
Потом Мина ответила:
— Потому что для класса, который решил открыть кафе, школьный фестиваль и есть военная операция. Только с более милыми плакатами и большим количеством сахара.
— И меньшей вероятностью международного осуждения, — добавил Такахаси.
— Пока, — уточнил я.
Мина довольно улыбнулась.
— Вот. Ты уже в ритме дня.
Я тяжело выдохнул и потёр переносицу.
— Дайте мне хотя бы собраться до того, как вы окончательно превратите моё утро в коллективный проект.
— Иди, — сказала Мина. — Мы пока морально оценим твоё жилище.
— Только попробуйте.
— Уже пробуем, — отозвался Такахаси.
Через двенадцать минут, которые Мина объявила “позором организационного уровня”, а Такахаси — “ожидаемо плохим, но терпимым результатом”, мы уже шли в школу.
Утро было на удивление ясным.
То есть не праздничным в каком-то киношном смысле, где небо обязательно сияет так, будто само знает о кульминации арки. Нет. Просто ясным, прохладным и странно тихим для дня, который внутри школы уже наверняка начинал трещать по швам.
Мина шла чуть впереди, как человек, которому принципиально невозможно держаться в общем ритме, если можно задавать свой. Такахаси — рядом со мной, с банкой кофе в руке и с тем выражением лица, с каким люди обычно идут либо на казнь, либо на скучное, но неизбежное собрание. В его случае разница между этими двумя вариантами, кажется, вообще не была особенно принципиальной.
— Итак, — сказала Мина, обернувшись на ходу. — Готов?
— К чему именно?
— К лучшему дню в школьной жизни.
— Очень смелая ложь.
— К самому шумному дню в школьной жизни, — исправилась она. — Так реалистичнее?
— Намного.
Мина довольно кивнула.
— Вот видишь. Мы уже нашли общий язык.
— Нет. Ты просто научилась точнее формулировать угрозы.
Такахаси сделал глоток кофе и спокойно заметил:
— Это, кстати, очень полезный навык для работы с людьми.
— Спасибо, — сказала Мина.
— Это не был комплимент.
— Я уже забрала.
Я посмотрел вперёд на дорогу и почему-то почти против воли подумал о Химари.
Наверное, потому что такие дни всегда были её территорией. Не в смысле официальной власти — у неё не было ни должности уровня директора фестиваля, ни какого-то абсурдного права распоряжаться всеми вокруг. Но был другой тип контроля. Тот, который возникает у людей, чьё присутствие автоматически ускоряет пространство.
Если где-то было шумно, Химари делала это шумнее.
Если где-то начинался хаос, она каким-то образом становилась его центром и одновременно единственной силой, которая мешала ему окончательно развалиться.
Если в классе происходило что-то живое, в какой-то момент неизбежно оказывалось, что она уже внутри этого по локоть и по голос.
Наверное, именно поэтому фестиваль и казался мне таким опасным.
Потому что в такие дни Химари всегда была максимально похожа на себя.
И одновременно — максимально далека от той версии, которую видел только я.
— Ты опять ушёл в мысли, — сказала Мина.
Я моргнул.
— Это обвинение?
— Это наблюдение. Очень подозрительное наблюдение. Потому что у тебя лицо человека, который сейчас думает либо о фестивале, либо о Химари.
Такахаси даже не повернул головы.
— Не ставь настолько лёгкие вопросы, если не хочешь разрушить человеку всё утро.
— Я не разрушаю. Я уточняю.
Я тяжело посмотрел на них обоих.
— Удивительно, как быстро вы вдвоём эволюционировали в коллективную проблему.
— Это потому что фестиваль сближает, — сказала Мина.
— Это потому что рядом с тобой всё ухудшается быстрее, — ответил я.
— Как грубо.
Такахаси наконец посмотрел на меня.
— Вообще-то Мина права в одном. Ты сегодня с утра слишком заметно смотришь в сторону мыслей, связанных с Химари.
— Я на тебя очень надеюсь, что ты сейчас сам поймёшь, насколько ужасно это прозвучало.
— Я понял ещё до того, как закончил.
— И всё равно сказал.
— Потому что правда.
Мина прищурилась.
— О-о.
— Не начинай, — сказал я сразу.
— А я даже ещё ничего не сказала.
— Именно в этом и проблема.
Мина засмеялась.
— Ладно, ладно. Не буду. Пока.
Это “пока” прозвучало как обещание будущей катастрофы.
Мы уже подходили к школе, и издалека стало видно, что сегодняшний день действительно не собирается быть нормальным. У ворот стояли ученики с ленточками, кто-то развешивал указатели, от главного корпуса к спортивному залу двигались люди с коробками, у входа в старый корпус мелькал кто-то из учсовета с планшетом, а где-то внутри всего этого уже звучала музыка из динамиков.
Фестиваль официально начался.
И, как всегда, начался он не с торжественной речи, а с плохо организованного движения в восьми направлениях сразу.
Мина остановилась у ворот, упёрла руки в бока и вдохнула так, будто перед ней открывался не школьный двор, а поле великой исторической битвы.
— Вот, — сказала она торжественно. — Сцена массового культурного саморазрушения.
— А ты очень любишь это место, — заметил Такахаси.
— Конечно. Здесь люди становятся интереснее.
— Или хуже.
— Или честнее, — ответила она.
Я уже собирался сказать, что эти три вещи в школьной среде часто означают одно и то же, когда заметил знакомую фигуру у входа.
Химари.
Она стояла чуть в стороне от основной суеты, но при этом каким-то необъяснимым образом всё равно находилась в её центре. Одной рукой держала стопку листов, другой указывала куда-то двум девочкам из соседнего класса, одновременно отвечая старосте и, кажется, успевая ещё шутить с кем-то из учсовета.
Вокруг неё уже всё двигалось быстрее обычного.
И именно в этот момент я снова слишком ясно понял, почему её называли шумной девушкой в классе.
Не потому что она просто говорила громко.
А потому что рядом с ней всё вокруг начинало жить в более высоком темпе, чем могло бы без неё.
— О, — сказала Мина, проследив за моим взглядом. — А вот и наш центр тяжести.
Такахаси тихо хмыкнул.
— Нет. Центр тяжести тянет вниз. Это скорее локальный источник турбулентности.
— Как красиво, — сказала Мина. — Почти поэтично.
Я ничего не сказал.
Потому что в этот момент Химари обернулась.
И почти сразу увидела нас.
А потом — меня.
И, несмотря на весь шум вокруг, несмотря на фестиваль, списки, коробки, обязанности и людей, которые явно уже требовали от неё сто разных вещей одновременно, на её лице появилось то короткое, едва уловимое выражение, которое в последнее время всё чаще возникало только в адрес меня одного.
Не школьная улыбка.
Не для всех.
Чуть тише.
Чуть теплее.
И этого оказалось достаточно, чтобы я уже в первую минуту фестиваля понял одну простую вещь:
сегодня действительно будет долгий день.
— Ицуки! — крикнула Химари, как только мы подошли ближе. — Отлично. Ты вовремя.
— Я даже не сомневался, что моё существование здесь кто-то немедленно превратит в рабочую необходимость.
— Не ной, — сказала она, но в голосе у неё уже слышалось то странное, знакомое смешение: внешняя бодрость для всех и что-то тише, направленное только на меня. — У нас маленькая катастрофа.
— “Маленькая катастрофа” в твоей системе координат — это диапазон от “кончился скотч” до “рухнуло кафе”.
— Сегодня, к счастью, ближе к скотчу. Нам нужен человек, который умеет считать сдачу, не терять голову и одновременно не убить гостей взглядом.
Мина подняла руку.
— Я сразу говорю, это не я.
— Никто и не думал, — ответила Химари.
Такахаси посмотрел на меня.
— Поздравляю. Ты опять получил должность через клевету на чужой характер.
— Я ничего ещё не принял.
— Принял, — сказал староста, возникая рядом так внезапно, будто весь фестивальный день он существовал в режиме административного призрака. — Ицуки, на тебя касса, журнал заказов и подмена, если кто-то из зала выпадет. Химари — зал, координация, связь с учсоветом. Мина — подача и оформление. Такахаси — склад, вода, вынос мусора и всё, что можно делать молча.
— То есть самое унизительное, — заметил Такахаси.
— То есть самое ответственное, — сказал староста.
— Это ещё более унизительно.
Я перевёл взгляд на кафе — вернее, на класс, который теперь делал вид, будто он кафе.
И, надо признать, вид у него был на удивление приличный.
По стенам шли тёплые бумажные гирлянды и аккуратные деревянные таблички с меню. У окна стояли два маленьких столика с вазочками, в которых торчали искусственные веточки и сложенные из бумаги цветы. На доске мелом было выведено название кафе — с таким количеством декоративных завитков, что мне сразу стало ясно: Мина всё-таки победила в битве за “хаотичную эстетику”, просто не до конца.
Запах свежей выпечки, кофе из термосов и сладкого сиропа уже смешался с обычным школьным воздухом. В коридоре шумели ученики, кто-то смеялся у соседнего класса, откуда-то доносились объявления по громкой связи, а мимо дверей нашего кафе каждые несколько секунд проходили новые люди.
Всё было слишком живым.
И именно поэтому — слишком опасным.
— Не стой так, будто оцениваешь место будущего преступления, — сказала Химари, подталкивая меня к входу. — Нам ещё открываться.
— Я просто заранее морально готовлюсь к провалу системы.
— Какой ты всё-таки вдохновляющий человек.
— Зато честный.
Мина уже нырнула внутрь и через секунду высунулась обратно с блокнотом в руке.
— У меня вопрос организационного значения.
— Нет, — сказал староста.
— Но ты даже не услышал вопрос.
— Мне хватило твоего лица.
— Жестоко. Ладно, тогда спрошу у Ицуки-куна. Скажи, если кто-то попросит чай без сахара, но потом сам добавит туда сироп, мы считаем это моральным преступлением или просто подростковой слабостью?
— Я считаю это твоей попыткой не работать.
— Какой ты проницательный.
— Какой ты очевидный.
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...