— Феликс, а давай сыграем в дочки-матери?
— Феликс, а давай сыграем в дочки-матери?
Юноша обернулся на голос. Сзади стояла очаровательная черноволосая девчушка — совсем еще кроха.
Юноша обернулся на голос. Сзади стояла очаровательная черноволосая девчушка — совсем еще кроха.
Ее милое детское личико с пухлыми щечками так и светилось, а влажные, блестящие глаза смотрели с такой надеждой, словно в них скопилась вся нежность мира.
Ее милое детское личико с пухлыми щечками так и светилось, а влажные, блестящие глаза смотрели с такой надеждой, словно в них скопилась вся нежность мира.
— Ты будешь папой, а я — мамой!
— Ты будешь папой, а я — мамой!
Тогда, в районе Минами, летний ветерок тихо шелестел листвой деревьев, отбрасывая дрожащие солнечные блики на песок детской площадки.
Тогда, в районе Минами, летний ветерок тихо шелестел листвой деревьев, отбрасывая дрожащие солнечные блики на песок детской площадки.
Сидя на вершине горки у песочницы, Феликс с легким вздохом посмотрел на стоявшую перед ним Анжелу. Ему было немного неловко, но, заметив, как сияют ее глаза в предвкушении, он не устоял и послушно кивнул.
Сидя на вершине горки у песочницы, Феликс с легким вздохом посмотрел на стоявшую перед ним Анжелу. Ему было немного неловко, но, заметив, как сияют ее глаза в предвкушении, он не устоял и послушно кивнул.
— Ну ладно. Только недолго, хорошо?
— Ну ладно. Только недолго, хорошо?
— Ура-а-а!
— Ура-а-а!
Анжела победно вскинула крошечный кулачок и, глуповато, но безумно мило улыбаясь, невинно защебетала:
Анжела победно вскинула крошечный кулачок и, глуповато, но безумно мило улыбаясь, невинно защебетала:
— Дорогой Феликс, ты, должно быть, так устал на работе! Хочешь чего-нибудь вкусненького?
— Дорогой Феликс, ты, должно быть, так устал на работе! Хочешь чего-нибудь вкусненького?
—...
—...
Феликс подпер подбородок ладонью.
Феликс подпер подбородок ладонью.
Где-то в глубине души шевельнулось странное, необъяснимое, но чертовски приятное чувство.
Где-то в глубине души шевельнулось странное, необъяснимое, но чертовски приятное чувство.
Изначально он согласился на эту глупую затею только ради того, чтобы порадовать наивную подругу детства. Но сейчас, глядя на сияющую от счастья Анжелу, он невольно подыграл ей:
Изначально он согласился на эту глупую затею только ради того, чтобы порадовать наивную подругу детства. Но сейчас, глядя на сияющую от счастья Анжелу, он невольно подыграл ей:
— Вовсе не устал. Но что у нас на ужин? Ты ведь всю свою карманную сдачу спустила мне на шоколадки. Я же просил тебя не тратиться попусту...
— Вовсе не устал. Но что у нас на ужин? Ты ведь всю свою карманную сдачу спустила мне на шоколадки. Я же просил тебя не тратиться попусту...
В ответ Анжела лишь захлопала ресницами, не сводя с него взгляда.
В ответ Анжела лишь захлопала ресницами, не сводя с него взгляда.
—...
—...
Она не произнесла ни слова, но весь ее вид выражал такую глубокую обиду, что у Феликса мгновенно защемило сердце.
Она не произнесла ни слова, но весь ее вид выражал такую глубокую обиду, что у Феликса мгновенно защемило сердце.
Анжела всегда была такой.
Анжела всегда была такой.
Даже если ее кто-то задевал или расстраивал, она никогда не жаловалась. Просто уходила в себя и молчала. Но Феликс за столько лет научился читать ее эмоции как открытую книгу.
Даже если ее кто-то задевал или расстраивал, она никогда не жаловалась. Просто уходила в себя и молчала. Но Феликс за столько лет научился читать ее эмоции как открытую книгу.
Не выдержав этого жалобного взгляда влажных глаз, Феликс со вздохом сдался:
Не выдержав этого жалобного взгляда влажных глаз, Феликс со вздохом сдался:
— Ну ладно-ладно, в следующий раз снова купим шоколад. Будем есть его вместе, идет? Только не грусти, Анжела.
— Ну ладно-ладно, в следующий раз снова купим шоколад. Будем есть его вместе, идет? Только не грусти, Анжела.
— Да я вовсе не из-за этого... — Девочка опустила голову и принялась теребить край своего платьица маленькими пальчиками. Помявшись немного, она надула губки и капризно, протяжным детским голоском пролепетала: — Раз ты папа, а я мама, и я зову тебя мужем... Ты тоже должен звать меня своей женой! А ты ни разу меня так не назвал...
— Да я вовсе не из-за этого... — Девочка опустила голову и принялась теребить край своего платьица маленькими пальчиками. Помявшись немного, она надула губки и капризно, протяжным детским голоском пролепетала: — Раз ты папа, а я мама, и я зову тебя мужем... Ты тоже должен звать меня своей женой! А ты ни разу меня так не назвал...
Феликс удивленно моргнул, глядя на сидящую рядом девчушку.
Феликс удивленно моргнул, глядя на сидящую рядом девчушку.
Он приоткрыл рот, но тут же не выдержал и тепло улыбнулся.
Он приоткрыл рот, но тут же не выдержал и тепло улыбнулся.
Протянув руку, он ласково потрепал Анжелу по голове. Волосы ее немного растрепались, но она даже не подумала увернуться — лишь недоуменно повернулась к нему.
Протянув руку, он ласково потрепал Анжелу по голове. Волосы ее немного растрепались, но она даже не подумала увернуться — лишь недоуменно повернулась к нему.
И тогда, мягко улыбнувшись, он послушно произнес:
И тогда, мягко улыбнувшись, он послушно произнес:
— Жена моя... Анжела?
— Жена моя... Анжела?
Что и говорить, звучало это до крайности неловко.
Что и говорить, звучало это до крайности неловко.
Но для детей это было лишь невинной игрой. Тем более здесь, наедине, в их маленьком общем мире.
Но для детей это было лишь невинной игрой. Тем более здесь, наедине, в их маленьком общем мире.
Слова, которые заставили бы взрослую душу попаданца сгореть со стыда, для маленькой девочки прозвучали слаще любого меда.
Слова, которые заставили бы взрослую душу попаданца сгореть со стыда, для маленькой девочки прозвучали слаще любого меда.
Глаза Анжелы мгновенно засияли чистым восторгом. Она расплылась в счастливой улыбке и весело заболтала ножками, свесив их с края горки.
Глаза Анжелы мгновенно засияли чистым восторгом. Она расплылась в счастливой улыбке и весело заболтала ножками, свесив их с края горки.
— Да!
— Да!
«И чему тут так радоваться?»
«И чему тут так радоваться?»
Феликс посмотрел на ее ликующее лицо и мысленно усмехнулся. Разрушать ее хрупкое счастье он не стал. Просто молча отвернулся, пряча улыбку.
Феликс посмотрел на ее ликующее лицо и мысленно усмехнулся. Разрушать ее хрупкое счастье он не стал. Просто молча отвернулся, пряча улыбку.
— Уф...
— Уф...
Вдруг лицо обдало легким дуновением ветра, и в то же мгновение Феликс почувствовал, как нежные детские губы едва ощутимо коснулись его левой щеки.
Вдруг лицо обдало легким дуновением ветра, и в то же мгновение Феликс почувствовал, как нежные детские губы едва ощутимо коснулись его левой щеки.
Мальчик замер как вкопанный. Не веря своим ощущениям, он медленно коснулся ладонью лица, ловя тающее тепло чужого поцелуя.
Мальчик замер как вкопанный. Не веря своим ощущениям, он медленно коснулся ладонью лица, ловя тающее тепло чужого поцелуя.
Затем он повернулся к Анжеле.
Затем он повернулся к Анжеле.
Ее щечки густо порозовели, но улыбка оставалась прежней — чистой и ясной. Яркое летнее солнце заливало детскую площадку золотом, и в этом ослепительном сиянии девочка казалась маленьким ангелом.
Ее щечки густо порозовели, но улыбка оставалась прежней — чистой и ясной. Яркое летнее солнце заливало детскую площадку золотом, и в этом ослепительном сиянии девочка казалась маленьким ангелом.
— Мой муж самый лучший... — прошептала она. — Больше всех на свете люблю своего мужа!
— Мой муж самый лучший... — прошептала она. — Больше всех на свете люблю своего мужа!
***
***
Это воспоминание о далеком детском поцелуе пронеслось в сознании Феликса с отчетливостью выстрела в упор. Счастье, казалось бы, давно похороненное в самых темных уголках памяти, вдруг вспыхнуло с новой, почти осязаемой силой.
Это воспоминание о далеком детском поцелуе пронеслось в сознании Феликса с отчетливостью выстрела в упор. Счастье, казалось бы, давно похороненное в самых темных уголках памяти, вдруг вспыхнуло с новой, почти осязаемой силой.
Но на этом безумие не закончилось. Вслед за детской игрой в его разум лавиной хлынули абсолютно все радостные моменты, которые он когда-либо переживал. Голова пошла кругом.
Но на этом безумие не закончилось. Вслед за детской игрой в его разум лавиной хлынули абсолютно все радостные моменты, которые он когда-либо переживал. Голова пошла кругом.
Вот он уезжает из ненавистного приюта в собственную социальную квартиру... Вот сестра Таня выписывает ему огромную, невероятную премию... Вот он видит свою фамилию в списках зачисленных в лучшую академию Ринмона... Вот они с Яцухасиги побеждают на выборах в студенческий совет...
Вот он уезжает из ненавистного приюта в собственную социальную квартиру... Вот сестра Таня выписывает ему огромную, невероятную премию... Вот он видит свою фамилию в списках зачисленных в лучшую академию Ринмона... Вот они с Яцухасиги побеждают на выборах в студенческий совет...
Прошлое оживало перед глазами, яркое и осязаемое.
Прошлое оживало перед глазами, яркое и осязаемое.
Радость этих мгновений, удесятеренная и спрессованная, обрушилась на него подобно сокрушительному цунами, лишая способности мыслить.
Радость этих мгновений, удесятеренная и спрессованная, обрушилась на него подобно сокрушительному цунами, лишая способности мыслить.
Выражаясь человеческим языком, его накрыло такой волной чистейшего кайфа, что перед глазами пронеслась вся его счастливая жизнь.
Выражаясь человеческим языком, его накрыло такой волной чистейшего кайфа, что перед глазами пронеслась вся его счастливая жизнь.
Как и в прошлый раз — чистый, мгновенный «ваншот» без малейшего шанса на уклонение. Модификатор сработал мгновенно.
Как и в прошлый раз — чистый, мгновенный «ваншот» без малейшего шанса на уклонение. Модификатор сработал мгновенно.
Феликс окончательно убедился: владельцы этих чертовых систем начисто лишены понятий о чести. Им только дай исподтишка напасть на несчастного президента студсовета.
Феликс окончательно убедился: владельцы этих чертовых систем начисто лишены понятий о чести. Им только дай исподтишка напасть на несчастного президента студсовета.
— Мяу!
— Мяу!
— Феликс!
— Феликс!
Лишь когда по онемевшему от покалывания лицу зашлепали мягкие кошачьи лапки, юноша начал приходить в себя.
Лишь когда по онемевшему от покалывания лицу зашлепали мягкие кошачьи лапки, юноша начал приходить в себя.
— Эй, ты как, мяу? Живой вообще?
— Эй, ты как, мяу? Живой вообще?
— Нормально... — хрипло выдавил он.
— Нормально... — хрипло выдавил он.
— Эффект ее Модификатора все еще активен! Твоя ментальная защита пробита еще на два процента сильнее, чем в прошлый раз. Ее сила эволюционирует... — заверещала Мяу-чан.
— Эффект ее Модификатора все еще активен! Твоя ментальная защита пробита еще на два процента сильнее, чем в прошлый раз. Ее сила эволюционирует... — заверещала Мяу-чан.
«Модификатор... Ну конечно, Модификатор!»
«Модификатор... Ну конечно, Модификатор!»
Затуманенный удовольствием разум Феликса наконец-то прояснился. Он лихорадочно восстановил цепочку событий.
Затуманенный удовольствием разум Феликса наконец-то прояснился. Он лихорадочно восстановил цепочку событий.
Он только что встретил Анжелу, свою подругу детства, с которой они не виделись вечность. И она... она оказалась четвертым носителем Модификатора!
Он только что встретил Анжелу, свою подругу детства, с которой они не виделись вечность. И она... она оказалась четвертым носителем Модификатора!
Сердце Феликса пропустило удар. Он уставился в полумрак узкого прохода, где прямо перед ним на полу сидела Анжела.
Сердце Феликса пропустило удар. Он уставился в полумрак узкого прохода, где прямо перед ним на полу сидела Анжела.
Девушка выглядела растерянной и испуганной, но в следующую секунду мрак прохода словно расступился — лицо Анжелы в глазах Феликса начало излучать мягкое, неземное сияние.
Девушка выглядела растерянной и испуганной, но в следующую секунду мрак прохода словно расступился — лицо Анжелы в глазах Феликса начало излучать мягкое, неземное сияние.
Ее и без того миловидные черты преобразились, словно через фильтры какого-то невероятного приложения для обработки портретов: исчезли малейшие изъяны, испарился холодок отчуждения, неизбежный после долгих лет разлуки.
Ее и без того миловидные черты преобразились, словно через фильтры какого-то невероятного приложения для обработки портретов: исчезли малейшие изъяны, испарился холодок отчуждения, неизбежный после долгих лет разлуки.
Стоило ей испуганно моргнуть, как в ее глазах отразилась целая вселенная, полная искренней заботы и нежности...
Стоило ей испуганно моргнуть, как в ее глазах отразилась целая вселенная, полная искренней заботы и нежности...
Ее природная застенчивость вдруг показалась ему божественным милосердием сошедшей на землю богини, готовой сострадать всему живому. Один лишь взгляд на нее вызывал желание упасть на колени и расплакаться от нахлынувших чувств.
Ее природная застенчивость вдруг показалась ему божественным милосердием сошедшей на землю богини, готовой сострадать всему живому. Один лишь взгляд на нее вызывал желание упасть на колени и расплакаться от нахлынувших чувств.
В этот миг Анжела казалась Феликсу прекраснейшим существом во вселенной, а само нахождение рядом с ней приносило невыразимое, абсолютное блаженство.
В этот миг Анжела казалась Феликсу прекраснейшим существом во вселенной, а само нахождение рядом с ней приносило невыразимое, абсолютное блаженство.
Но по-настоящему пугало другое: его воспаленный мозг упрямо твердил, что весь пережитый им в жизни восторг был подарен именно этой девушкой.
Но по-настоящему пугало другое: его воспаленный мозг упрямо твердил, что весь пережитый им в жизни восторг был подарен именно этой девушкой.
В измененных воспоминаниях чиновником, который когда-то с улыбкой вручил ему ключи от квартиры, оказалась Анжела — строгая, в элегантном деловом костюме и стильных очках.
В измененных воспоминаниях чиновником, который когда-то с улыбкой вручил ему ключи от квартиры, оказалась Анжела — строгая, в элегантном деловом костюме и стильных очках.
Сестра Таня, вечно дымящая сигаретами и выписывающая ему щедрые премии, вдруг превратилась в благоухающую, ласковую Анжелу с сияющей улыбкой.
Сестра Таня, вечно дымящая сигаретами и выписывающая ему щедрые премии, вдруг превратилась в благоухающую, ласковую Анжелу с сияющей улыбкой.
Даже дорогая тетушка Элеонора, подарившая ему безлимитную платиновую карту, в его памяти чудесным образом обернулась все той же Анжелой!
Даже дорогая тетушка Элеонора, подарившая ему безлимитную платиновую карту, в его памяти чудесным образом обернулась все той же Анжелой!
Мир перевернулся. Теперь казалось, что каждый счастливый миг его жизни исходил исключительно от нее.
Мир перевернулся. Теперь казалось, что каждый счастливый миг его жизни исходил исключительно от нее.
«Господи...»
«Господи...»
«Прости меня, тетушка Элеонора...»
«Прости меня, тетушка Элеонора...»
«Неужели я вот так просто предам веру в твое величие?!»
«Неужели я вот так просто предам веру в твое величие?!»
Одного взгляда на девушку хватало, чтобы новая волна умопомрачительной эйфории подступила к горлу.
Одного взгляда на девушку хватало, чтобы новая волна умопомрачительной эйфории подступила к горлу.
Феликс поспешно отвел глаза, отчаянно стараясь не смотреть на сияющую Анжелу.
Феликс поспешно отвел глаза, отчаянно стараясь не смотреть на сияющую Анжелу.
Он принялся лихорадочно повторять про себя буддийские мантры, пытаясь вернуть контроль над разумом и придумать хоть какой-то план спасения.
Он принялся лихорадочно повторять про себя буддийские мантры, пытаясь вернуть контроль над разумом и придумать хоть какой-то план спасения.
— О боже... Что я наделала? Что я сотворила с Феликсом?!
— О боже... Что я наделала? Что я сотворила с Феликсом?!
В полумраке Анжела испуганно уставилась на тяжело дышащего, раскрасневшегося юношу. К ней наконец пришло осознание: ее сила сработала сама по себе, повинуясь какому-то подсознательному импульсу.
В полумраке Анжела испуганно уставилась на тяжело дышащего, раскрасневшегося юношу. К ней наконец пришло осознание: ее сила сработала сама по себе, повинуясь какому-то подсознательному импульсу.
«Мизинец! Мизинец, что мне делать?.. Ой! Ты... ты что с собой сделал?»
«Мизинец! Мизинец, что мне делать?.. Ой! Ты... ты что с собой сделал?»
Анжела мысленно обратилась к воплощению своего Модификатора, пытаясь выяснить, почему сверхспособность активировалась без ее ведома.
Анжела мысленно обратилась к воплощению своего Модификатора, пытаясь выяснить, почему сверхспособность активировалась без ее ведома.
Однако перед ее внутренним взором предстал дух Мизинца, который умудрился раздаться вширь чуть ли не вдвое и теперь выглядел комично пухлым. Он то и дело шумно икал и недовольно косился на свою хозяйку.
Однако перед ее внутренним взором предстал дух Мизинца, который умудрился раздаться вширь чуть ли не вдвое и теперь выглядел комично пухлым. Он то и дело шумно икал и недовольно косился на свою хозяйку.
— Ну ты даешь, — недовольно проворчал дух. — То вообще силу не используешь, то как бабахнешь на полную мощность... Анжела, тебе не кажется, что это уже перебор?
— Ну ты даешь, — недовольно проворчал дух. — То вообще силу не используешь, то как бабахнешь на полную мощность... Анжела, тебе не кажется, что это уже перебор?
— Хватит ворчать! Пожалуйста, скажи, что мне делать! — взмолилась девушка, едва не плача от отчаяния.
— Хватит ворчать! Пожалуйста, скажи, что мне делать! — взмолилась девушка, едва не плача от отчаяния.
Видя, что Феликс впал в то же полубессознательное состояние эйфории, что и давешний продавец в магазине, Анжела была на грани паники.
Видя, что Феликс впал в то же полубессознательное состояние эйфории, что и давешний продавец в магазине, Анжела была на грани паники.
Когда Феликс обнаружил ее тайные покупки, она испугалась до смерти — и даже подумать не могла, что этот страх спровоцирует автоматический выброс силы. Сперва она грешила на Мизинца, но, судя по его кислой мине, дух тут был совершенно ни при чем.
Когда Феликс обнаружил ее тайные покупки, она испугалась до смерти — и даже подумать не могла, что этот страх спровоцирует автоматический выброс силы. Сперва она грешила на Мизинца, но, судя по его кислой мине, дух тут был совершенно ни при чем.
Мизинец скептически фыркнул и снова икнул, словно мучаясь от несварения желудка.
Мизинец скептически фыркнул и снова икнул, словно мучаясь от несварения желудка.
— А что тут сделаешь? Ничего страшного не произошло. Пусть все идет своим чередом.
— А что тут сделаешь? Ничего страшного не произошло. Пусть все идет своим чередом.
— Как это ничего страшного?! Посмотри на него, Феликсу же плохо!
— Как это ничего страшного?! Посмотри на него, Феликсу же плохо!
«Ему не просто плохо, у него там сейчас ширинку разорвет от такого „плохо“», — мысленно съязвил дух, но вслух этого говорить не стал.
«Ему не просто плохо, у него там сейчас ширинку разорвет от такого „плохо“», — мысленно съязвил дух, но вслух этого говорить не стал.
Растолстевший дух покосился на лежащего на полу юношу, а затем перевел взгляд на растерянную Анжелу:
Растолстевший дух покосился на лежащего на полу юношу, а затем перевел взгляд на растерянную Анжелу:
— Да не переживай ты так. Память, поврежденную его «Режимом сверхпроводника», я подправлю лично. Сделаю так, что он напрочь забудет о твоих дурацких играх, когда придет в себя.
— Да не переживай ты так. Память, поврежденную его «Режимом сверхпроводника», я подправлю лично. Сделаю так, что он напрочь забудет о твоих дурацких играх, когда придет в себя.
— Правда?
— Правда?
— Стал бы я тебе врать! Конечно правда.
— Стал бы я тебе врать! Конечно правда.
Мизинец дружески шлепнул девушку хвостом по плечу и добавил с легкой укоризной:
Мизинец дружески шлепнул девушку хвостом по плечу и добавил с легкой укоризной:
— К тому же, глупышка, не забывай: ты сама выбрала способность дарить людям блаженство. Так что, как ни крути, ты просто делаешь его счастливым...
— К тому же, глупышка, не забывай: ты сама выбрала способность дарить людям блаженство. Так что, как ни крути, ты просто делаешь его счастливым...
В полумраке раздувшееся тело змеи начало медленно сжиматься, возвращая былую упругость. И все же теперь дух выглядел заметно крупнее и внушительнее, чем его прежняя, тонкая и невзрачная ипостась.
В полумраке раздувшееся тело змеи начало медленно сжиматься, возвращая былую упругость. И все же теперь дух выглядел заметно крупнее и внушительнее, чем его прежняя, тонкая и невзрачная ипостась.
— И-и-ик!
— И-и-ик!
Мизинец лениво высунул раздвоенный язык и издал протяжный, утробный звук.
Мизинец лениво высунул раздвоенный язык и издал протяжный, утробный звук.
Уставившись на Анжелу своими горящими во тьме алыми глазами, змей тихо спросил:
Уставившись на Анжелу своими горящими во тьме алыми глазами, змей тихо спросил:
— Скажи мне, Анжела, разве кто-то когда-нибудь жаловался, что счастья в его жизни слишком много? Люди вечно страдают от его нехватки. Загляни в свое сердце. Разве дарить радость — это грех?
— Скажи мне, Анжела, разве кто-то когда-нибудь жаловался, что счастья в его жизни слишком много? Люди вечно страдают от его нехватки. Загляни в свое сердце. Разве дарить радость — это грех?
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...