Бескрайняя улица уходит вдаль, теряясь в тумане. Дома по обе стороны замерли в безмолвии, окна и двери наглухо закрыты. С неба валит густой снег, вокруг лишь ослепительная белизна.
Слышен лишь отчетливый хруст шагов по снегу. Девушка в школьной форме, ссутулившись и спрятав руки в карманы, идет вперед. На ней лишь легкая форма, но она кажется нечувствительной к холоду, просто идет, словно в оцепенении.
Проходя мимо дома, украшенного красным бумажным узором на окне, Цзян Мо, молчавшая всю дорогу, вдруг произносит:
— Один, два, три...
Она не сбавляет шага, продолжает идти в том же ритме, но на счете семь внезапно замирает и резко приседает.
В ту же секунду окно рядом с ней с силой распахивается. Если бы она не присела, удар пришелся бы точно по ее росту — окно с размаху врезало бы ей по лицу.
Цзян Мо никак не реагирует, лишь с бесстрастным лицом продолжает путь.
Словно обладая даром предвидения, она с каменным выражением лица уклоняется от опасностей: то от обвала снега с дерева, то от внезапно распахнувшейся створки, то от неизвестно откуда летящего камня.
Неизвестно, сколько времени она шла и сколько препятствий миновала, но наконец остановилась. Прямо посреди дороги стояла покосившаяся деревянная хижина.
Цзян Мо посмотрела на лачугу, подошла и с силой пнула гнилую дверь.
— Ха, восемьдесят третий раз. Сколько же еще их будет?
Она швырнула рюкзак на землю и в изнеможении опустилась на пол хижины. Обряхнув пыль с одежды, она подошла к порогу и начала пересчитывать доски на полу.
Как только счет завершился, пространство вокруг исказилось. Снег, улица, дом, хижина — всё исчезло в одно мгновение.
Дзынь-дзынь-дзынь...
Пронзительный звонок будильника сработал точно по расписанию. Цзян Мо открыла глаза. Ее веки покраснели — она выглядела не как человек, только что проснувшийся после сна, а как тот, кто не сомкнул глаз всю ночь.
Для нее это было привычным делом. Она, не глядя, переставила будильник еще на десять минут и снова закрылась одеялом.
Через десять минут Цзян Мо вышла из комнаты. За обеденным столом уже сидели мужчина и две женщины.
Цзян Мо заняла свое место:
— Дядя, тетя, доброе утро.
Мужчина спросил:
— Сколько спала вчера?
— С одиннадцати до семи, восемь часов.
— Дневник где?
Цзян Мо послушно вернулась в спальню, достала дневник и протянула его Цзян Чэну, ожидая оценки.
Цзян Чэн принялся неторопливо читать, вникая в каждое слово: от маршрутов передвижения в школе и повторения пройденного материала до состава каждого приема пищи и малейших перемен в настроении.
Всё до единой мелочи Цзян Мо была обязана записывать. Она жила в доме Цзянов пятнадцать лет и все пятнадцать лет вела этот дневник.
Для обычного человека такой тотальный контроль стал бы невыносимым, но Цзян Мо привыкла. В детстве контроль был еще жестче: дядя требовал отчета о каждом моменте, а когда уезжал по делам, звонил по видеосвязи, чтобы проверить, чем она занимается. Всё в ее жизни было устроено его руками.
Позже, когда дела пошли в гору и он стал постоянно пропадать в разъездах, он решил ослабить хватку, но дневник остался незыблемым правилом. Он знал: эта девочка не умеет лгать.
Цзян Мо механически жевала завтрак, пока Цзян Чэн комментировал:
— Слишком долго бегала.
— Почему не расписала подробно содержание уроков?
— Учитель говорил слишком быстро, я не успела записать всё, — ответила она.
Цзян Чэн полистал страницы назад, нахмурился:
— Почему в последнее время нет записей о снах?
— ...В последнее время мне ничего не снится.
Цзян Мо улыбнулась, хотя внутри закипало раздражение. В старшей школе дядя наконец согласился, что достаточно писать отчет раз в неделю. Если бы не та драка с подонком, из-за которой пришлось переводиться, ей не пришлось бы снова проходить через этот ад. От простого к сложному перейти легко, а вот наоборот — мучительно.
— Пап! Ну что ты всё только о сестре беспокоишься? Я вчера с велосипеда упала, почему меня не спросишь? — вдруг вмешалась Цзян Цзыюй.
Цзян Мо не успела и слова сказать, как тетя Ли Сяо взвизгнула:
— Что?! Ты упала? Цзян Цзыюй, забудь про велосипед! Как ты могла упасть? Ну-ка, покажи, почему вчера молчала?
Ли Сяо схватила ее за штанину, собираясь осмотреть ногу.
— Ой, мам, не надо, не надо! Со мной всё в порядке, просто царапина. Мы с сестрой опаздываем, побежали!
Сказав это, Цзыюй схватила Цзян Мо и потащила ее к выходу.
Ли Сяо смотрела им вслед, и гнев ее нарастал:
— Видишь? Ты позволяешь Цзыюй водиться с этой Цзян Мо. Если с твоей дочерью что-то случится, посмотрю я, что ты тогда запоешь!
Цзян Чэн вспыхнул:
— Опять ты за свое? Что значит водиться? С Цзян Мо всё в порядке, при чем тут она? Почему ты так ее ненавидишь?
Ли Сяо с грохотом хлопнула ладонью по столу:
— Ненавижу?! Цзян Чэн, у тебя совесть есть? Я и так добра к этой девчонке, а ты посмотри, как бы она однажды не сошла с ума и не погубила нас всех!
— Следи за языком! Цзян Мо не чужая, она моя племянница!
— Племянница?! Не говори потом, что я тебя не предупреждала. Вспомни, что натворили твои сестра и зять...
— Ли Сяо!
При упоминании сестры и зятя Цзян Чэн пришел в ярость и вскочил со стула. Ли Сяо, поняв, что сболтнула лишнее, тут же притихла.
Родители Цзян Мо были запретной темой в этом доме. Ее мать, Цзян Тун, когда девочке было пять лет, убила ее отца, Бай Цзе, а затем покончила с собой. Соседи вызвали полицию, и маленькая Цзян Мо в одночасье осталась сиротой.
Мать была учительницей, отец — врачом. Они жили душа в душу, были добры к людям и души не чаяли в дочери. Цзян Мо до сих пор не могла понять, как такое могло произойти. Только после психиатрической экспертизы она узнала вердикт: у матери было тяжелое психическое расстройство, приведшее к убийству по неосторожности.
Цзян Мо не верила, но ей пришлось смириться. Дядя Цзян Чэн, боясь наследственности, установил над ней жесткий контроль, а тетя Ли Сяо с первого дня смотрела на нее со страхом и отвращением.
Ли Сяо запрещала Цзыюй общаться с кузиной, но та тянулась к сестре, как к маленькому солнышку. А Цзян Мо, не будучи железной, отвечала ей взаимностью. Разве могут родители запретить дружбу двум девочкам?
Цзыюй притащила Цзян Мо к школе, и они, не дожидаясь начала уроков, сели на трибунах стадиона.
Цзыюй засыпала ее вопросами:
— Тебе снилось что-то сегодня? Сон тот же? Хочешь спать? Может, поспишь еще немного?
Цзян Мо лишь горько усмехнулась:
— Снилось. То же самое. Спать не хочу.
— Я еще не спросила: как ты упала? Где болит? Сильно? — обеспокоенно спросила Цзян Мо.
Цзыюй закатила глаза:
— Со мной всё нормально! Ты еще обо мне волнуешься? Если бы я не перебила отца, ты бы точно прокололась. Ты правда не хочешь рассказать ему про свои сны?
— Всё в порядке. Ты же видишь, кроме того, что я днем подольше сплю, ничего не меняется. А если я расскажу дяде, он раздует из мухи слона и упечет меня в больницу...
— Тьфу-тьфу, какая больница, ты здорова как бык! — перебила ее Цзыюй. — Ладно, иди на урок. Общайся с одноклассниками, не будь букой. Улыбайся чаще, у тебя красивая улыбка, будь дружелюбнее...
Цзян Мо прыснула от ее менторского тона. Цзыюй сверкнула глазами:
— Чего смеешься?
— Ничего, просто ты так серьезно говоришь, — невинно ответила Цзян Мо. В обычной жизни она была молчалива, и только с Цзыюй в ней проскальзывала живость, подобающая ее возрасту.
Заметив, что Цзыюй сейчас снова начнет ворчать, Цзян Мо посмотрела на часы и потянула ее за собой:
— Слушаюсь, идем на урок.
Благодаря дневникам и постоянному повторению материала, Цзян Мо училась отлично. Даже после перевода в середине десятого класса она попала в первый профильный класс — лучший класс естественных наук в школе.
Сестры попрощались на лестнице. Как только Цзян Мо поднялась на второй этаж, с ее лица исчезла легкость, сменившись холодной отстраненностью.
— Сегодня мы вводим новую физическую величину...
— Электрические силовые линии...
— Цзян Мо! Опять ты!
Мел, брошенный учителем, попал точно в цель, разбудив Цзян Мо на последней парте.
— Встать!
В первом классе места распределялись по успеваемости. В первую неделю она сидела во втором ряду, но из-за того, что постоянно спала, ее пересадили в конец. На вторую неделю убрали соседа, а на третью ее соседом стали окно и мусорное ведро.
— Цзян Мо, ты спишь уже три недели. После спортивного праздника у нас месячный экзамен. Если тебе так не нравится мой предмет и этот класс, переводись в девятый.
Классный руководитель, по совместительству учитель физики, с редкими волосами, за что его прозвали Лысым, был в ярости.
— Ого, что это с Лысым? Почему такой злой?
— Да уж, Цзян Мо не первый день спит.
— Ходят слухи, что на спортивный праздник не хватает людей, вот он и бесится, отыгрывается на ней.
— Да ну? Только не говорите, что он заставит нас участвовать. Кто хочет бежать километр, пусть бежит, я не собираюсь.
Тихий шепот одноклассников делал молчание Цзян Мо еще более тягостным. Она стояла, опустив голову.
Лысый окинул ее взглядом. Высокая, стройная, длинные волосы собраны в низкий хвост, вечно сонные глаза, никакой энергии. Девушка с таким лицом всегда казалась суровой.
— Волосы! Три недели здесь, а правила не выучила? Девушкам не положено носить челку! И хватит спать! Я забочусь о твоем здоровье. На спортивном празднике ты участвуешь в нескольких дисциплинах. Староста, какие дисциплины остались у девочек?
— Бег на километр и прыжки в высоту.
— Запиши Цзян Мо. Думаю, проблем не будет.
— Хорошо.
После урока Тан Муцин осторожно подошла к ней:
— Цзян Мо, ты в порядке? Если неважно себя чувствуешь, я могу поговорить со старостой и поменяться с тобой, у меня бег на пятьдесят метров и прыжки в длину.
Тан Муцин была единственной нормальной одноклассницей. Раньше они сидели вместе, и Тан Муцин не только не жаловалась на то, что Цзян Мо спит, но даже давала ей свои конспекты. Она мечтала поступить в медицинский университет, была спокойной и рассудительной — Цзян Мо она нравилась.
Цзян Мо покачала головой:
— Спасибо, но я справлюсь.
— Хотя учитель и говорил грубо, но ты подумай. В нашей школе часто переводят по оценкам. Ты очень умная, не стоит уходить в девятый класс.
Девятый класс был самым слабым. Тан Муцин искренне переживала за нее.
— Посмотрим. А когда спортивный праздник? — перевела тему Цзян Мо.
— На следующей неделе...

Комментарии

Загрузка...