Очнувшись, Бертран обнаружил, что стоит на коленях на Ледяной пустоши.
Он смотрел на свои руки, покрытые серо-синей ледяной бронёй и шевелящейся плотью, а из горла вырывался невнятный стон.
Внутри его тела сражались две силы.
Барьер голубого льда, оставленный Шуанъюй ценой собственной жизни, неотступно защищал последнюю искру человечности в глубине его сердца.
А тьма от скверны формации, проникшая в его душу, яростно ревела, стремясь всё поглотить и всё уничтожить.
Но страшнее всего был голод.
Эта зловещая тьма жаждала свежей жизненной силы, жаждала тёплых душ, жаждала поглотить всё...
Спотыкаясь, он бежал в глубь гор и последним усилием рассудка запер себя в пещере.
Цепи когда-то выковал старый Морган, а ключ он швырнул в глубокий омут.
«Нельзя выходить... я причиню им вред...»
Он снова и снова твердил это каменной стене, точно читал молитву.
Но жители деревни Морозного Шепота нашли его.
Плотник Рубен первым ворвался в пещеру.
Увидев перед собой это жуткое чудовище, мужчина лет пятидесяти рухнул на колени, заливаясь слезами:
«Господин... это вы? Господин!»
Бертран бешено замотал головой, попятился и с глухим стуком врезался в каменную стену.
Он указал на выход из пещеры, и из его горла вырвалось хриплое предостережение:
«Уходите... держитесь от меня подальше...»
Рубен не сдвинулся с места.
В пещеру хлынуло ещё больше жителей.
Старики, женщины, дети.
Они смотрели на него, и в их глазах не было страха — лишь глубокая скорбь.
«Господин, мы слышали о том, что произошло в руинах...»
Старейший из них, старый Джон, дрожа вышел вперёд:
«Это те проклятые дворяне погубили вас... и госпожу Шуанъюй...»
Бертран схватился за голову; ледяная броня со скрежетом царапнула камень.
«Уходите... молю вас... уйдите... я причиню вам вред...»
«Не причините».
Старый Джон опустился на землю перед ним, как в те бесчисленные вечера у костра:
«Вы наш господин рыцарь, наша семья. Вы говорили, что мы всегда будем вместе».
«Но сейчас я...»
Бертран вскинул уродливые когти, но резко отдёрнул их и глубоко вонзил себе в бедро:
«...всего лишь чудовище!»
«Тогда позвольте нам помочь вам!»
Глаза Рубена покраснели от слёз:
«Так же... как вы когда-то помогали нам! Теперь наш черёд!»
«Мы... обязательно поможем вам прийти в себя!»
Так жители по собственной инициативе стали пытаться успокоить его.
Старики по очереди садились у входа в пещеру на безопасном расстоянии и тихо рассказывали о деревенских делах:
У кого ребёнок научился держать меч.
У кого отелилась корова или окотилась овца.
Под тем дубом, что Бертран посадил той весной, снова вылупился выводок птенцов...
Поначалу это помогало.
От знакомых голосов и воспоминаний безумие на время отступало, а льдисто-голубой свет начинал слабо мерцать.
Бертран ненадолго приходил в себя и хриплым голосом успевал расспросить о деревенских делах.
Но скверна проникла слишком глубоко.
И вот однажды...
Когда старый Джон говорил, в теле Бертрана внезапно произошёл буйный выброс магической энергии.
Волна неуправляемого холода и дыхания скверны ударила наружу, и голос старика оборвался на полуслове.
Морщины на его лице всё ещё оставались разглаженными, как во время разговора, но взгляд в мгновение ока застыл.
Он так и остался сидеть, с безмятежной улыбкой на губах.
Он умер.
Погиб от скверны и леденящей душу магии.
В пещере воцарилась мёртвая тишина.
А затем по ветру разнёсся плач, смешанный со скорбным стоном.
То был звук разрывающегося сердца Белого рыцаря.
Этот звук походил на самый отчаянный вопль зверя, которому пронзили сердце.
В безумии он забился головой о каменную стену.
Ледяная броня трескалась, брызгала чёрно-багровая кровь вперемешку со скверной,
острые когти снова и снова полосовали грудь: он пытался вырвать потерявшее покой сердце.
«Убейте меня!..»
Он яростно взревел:
«Кто-нибудь, убейте меня!..»
Рубен бросился к нему и обнял его, не обращая внимания ни на разъедающую кожу скверну, ни на острую ледяную броню, резавшую руки; его сорванный голос дрожал от слёз:
«Господин! Это не ваша вина! Не ваша!»
Остальные жители ринулись вперёд, встав живой стеной, чтобы помешать ему калечить себя.
«Мы не бросим вас!»
Женщина, которую Бертран когда-то спас от волчьей стаи, закричала сквозь слёзы:
«Вы ведь никогда не бросали нас!»
После того дня Бертран заковал себя ещё крепче и забился в самую глубь пещеры.
Но жители деревни не сдавались.
Они заметили: когда сразу несколько человек вместе успокаивают его воспоминаниями и тихо поют старинные песни, которые когда-то так любили Бертран и Шуанъюй...
...выбросы магической энергии происходят реже, а душа рыцаря вновь обретает ясность.
Так начался этот трагический круговорот.
Старики добровольно входили в пещеру и садились у самой границы, до которой могла достать магическая энергия, чтобы за оставшееся им время укрепить свет человечности в сердце Бертрана.
Каждая такая попытка могла обернуться гибелью.
И всё же они шли один за другим.
«Оно того стоит».
Один из стариков, готовый войти, поправил одежду и спокойно произнёс:
«Если бы не господин, мы давно были бы мертвы».
«Теперь наш черёд сделать что-то для него».
В редкие минуты просветления Бертран видел, как одно за другим исчезают знакомые лица.
Каждый раз он опускался на колени в глубине пещеры и изуродованными когтями выцарапывал на каменном полу их имена.
С каждым вырезанным именем он наносил себе новую рану — до самых костей.
В наказание, в память или... просто чтобы доказать себе, что он ещё жив и всё ещё чувствует боль.
А затем...
Прибыл новый лорд.
Дальний родственник, сосланный бароном Лесли в лен Морозного Шепота, выместил всю свою злобу на этой земле и её жителях.
Первой, чьё тело повесили на всеобщее обозрение у въезда в деревню, стала женщина, сорвавшая всего несколько плодов, чтобы накормить голодных детей.
Весть принёс Рубен.
Его лицо пересекали следы плети, а в глазах полыхало пламя унижения.
Сперва он упрямо молчал, но под непрестанными расспросами рыцаря всё же не выдержал:
«Господин... тот рыцарь из рода Лесли...»
«Он... он повесил Лию! Сказал, будто она украла имущество лорда!»
Тело Бертрана забила дрожь.
Ледяная броня со скрежетом тёрлась о плоть, отчего сводило зубы.
«А ещё он сказал...»
Голос Рубена сорвался:
«С завтрашнего дня каждый житель от шестнадцати лет и старше обязан ежемесячно сдавать тридцать фунтов зерна или что-либо равноценное».
«А тех, кто не сможет... мужчин сошлют на рудники рода Лесли, женщин... отправят в его поместье».
«Господин... что же нам делать?»
Температура в пещере резко упала.
На каменных стенах начал нарастать иней.
«Гос... господин?»
Рубен почуял неладное.
Бертран поднял голову.
В его глазах яростно боролись кровавое безумие и льдисто-голубой свет человечности.
Из его горла вырвался утробный звериный рык, а тело начало бесконтрольно раздуваться и искажаться...
«Уходи...»
С последней искрой рассудка он хрипло произнёс:
«Рубен... уходи. Завали вход».
«Но... господин... я...»
Растерянный плотник смертельно побледнел, наконец осознав, что сболтнул лишнее.
«Уходи скорее!»
«Чудовище» яростно взревело.
Рубен кубарем выкатился из пещеры и едва успел завалить вход камнями, как изнутри донёсся оглушительный рёв.
То был рёв, в котором смешались боль, ярость и отчаяние.
Всю ту ночь по горам разносился этот нечеловеческий вой.
На следующее утро, когда дрожащий от страха Рубен убрал камни, в пещере никого не оказалось.
Лишь на каменной стене осталась глубоко выцарапанная когтями строчка:
«Я всё решу».
Рядом со словами темнели обильные чёрно-багровые пятна крови, от которой исходило что-то зловещее.
......
Кэри Лесли погиб в ночь, когда завывал северный ветер.
В ту ночь в поместье Снежной Клятвы гремел роскошный пир.
В зале звенели кубки, а знатные гости сжимали в объятиях полураздетых красавиц-рабынь.
С ударом полуночного колокола ворота поместья с грохотом рухнули.
В лунном свете за воротами высилась трёхметровая изуродованная фигура.
«Чу... чудовище!..»
В тени стражники с истошными воплями подняли копья.
Тьма ворвалась в поместье и начала свою кровавую резню...
......
Когда последний из живых в поместье превратился в холодный труп, в безумных глазах чудовища наконец забрезжил слабый проблеск разума.
Он посмотрел на свою левую когтистую лапу, затем на усеянный телами двор поместья, и его забила крупная дрожь.
Он опустился на колени, обхватив голову руками, и издал сдавленный звук — то ли плач, то ли рёв.
Он мучился оттого, что убил людей.
Пусть даже это были подлые дворяне и их слуги.
Таким был Бертран.
Даже обратившись в чудовище, он свято помнил свою клятву:
«Мой клинок будет направлен лишь против несправедливости».
Но помнил он и вторую половину клятвы:
«Куда дотянется мороз — там непременно будут защищены невинные».
А сейчас этими самыми руками он убил людей.
Убил и тех... жалких, ни в чём не повинных людей, которых всего лишь силой заставляли прислуживать господам.
Пусть даже он сделал это ради их защиты.
......
Когда Кровавый Волк нашёл Бертрана, тот скорчился у Ледяного пруда.
Безумная бойня истощила последние силы его человечности.
Оставленный Шуанъюй барьер стал тонким, как крыло цикады; скверна тьмы накатывала приливом, грозя вот-вот поглотить последнюю льдисто-голубую искру.
Больше десятка вооружённых до зубов наёмников окружили его плотным кольцом.
Бертран поднял голову.
Взор его помутнел; в зрачках бешено сменяли друг друга безумие и проблески сознания.
Он понял, что Кровавый Волк пришёл охотиться на него.
Словно охотник, загоняющий дикого зверя.
Он должен был защищаться.
Но он не хотел сопротивляться.
Пока Кровавый Волк не достал из-за пазухи свёрток и не бросил перед ним.
Ткань разошлась, обнажив содержимое —
несколько крохотных окровавленных одёжек.
Бертран оцепенел.
Это были вещи деревенских детей.
«Узнаёшь?»
Кровавый Волк присел на корточки с жестокой улыбкой:
«Мы „собрали“ это в деревне».
«Твои людишки оказались крепкими орешками: ни за что не хотели говорить, где ты, пришлось изрядно побегать».
Бертран вперил в него бешеный взгляд.
«Давай так».
Кровавый Волк медленно поднялся и вынул кривой клинок из ножен:
«Ты смирно пойдёшь с нами и позволишь мне изучить занятную силу мороза в твоём теле... а я оставлю деревню в покое».
«Но если вздумаешь сопротивляться...»
Он направил остриё клинка в сторону деревни:
«...я начну с самых маленьких детей. Буду резать по одному в день, пока ты не станешь послушным».
«И без глупостей: если я через десять минут не подам сигнал, вся твоя деревня... ляжет в землю вместе с тобой».
«Выбирай, господин... „чудовище“».
Лунный свет падал на изуродованное лицо Бертрана.
Он перевёл взгляд с Кровавого Волка на ощетинившихся наёмников, затем — на далёкие, едва различимые огни деревни.
Его мощь вздымалась всё выше, аура становилась всё более свирепой и неистовой!..
Но в конце концов...
он снова затих.
Он сделал выбор.
Он медленно поднялся, и его трёхметровое тело отбросило в лунном свете исполинскую тень.
Наёмники в страхе отшатнулись, дружно выставив оружие.
Но Бертран не нападал.
Он лишь развернулся и левой рукой, ещё сохранившей человеческие очертания, указал на себя, а затем на цепи и кандалы в руках наёмников.
Из его горла вырвалось несколько прерывистых звуков:
«Закуй... те... меня».
Кровавый Волк опешил, но тут же пришёл в восторг:
«Ты понимаешь речь?! Сам готов пойти в цепи?!»
Бертран кивнул.
Он бросил последний взгляд в сторону деревни, и в его глазах что-то окончательно угасло.
Затем он сам шагнул навстречу наёмникам, позволив тяжёлым железным цепям опутать своё тело, а кандалам с рунами печати — сомкнуться на руках и ногах.
Всё это время он не сопротивлялся.
Даже когда звенья натянулись, врезаясь в плоть до крови, он лишь глухо застонал сквозь зубы.
Ибо он знал — это последнее, что он ещё мог сделать ради их защиты.
Заплатить собственной свободой за безопасность жителей деревни.
......
В темнице поместья Снежной Клятвы Бертрана посадили в особую железную клетку.
Кровавый Волк приходил каждый день: он изучал узника, всячески провоцировал его на выбросы магической энергии, пытаясь отделить силу, оставленную Шуанъюй.
Боль стала привычной, безумие — обыденным.
Но даже в непрогляднейшей тьме Бертран упорно хранил ту льдисто-голубую искру.
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...