Доён внезапно пристально посмотрел на Гамаль и произнес:
— Соль.
Гамаль протянула ему солонку. Доён задумчиво уставился на неё. Когда он так и замер, Гамаль спросила:
— Почему?
— Ничего.
Доён потряс солонкой и посолил еду.
Закончив трапезу, Гамаль принялась мастерить помповую дрель — приспособление для добывания огня трением на основе помпового механизма. Хорошо ещё, что не пришлось добывать искру, растирая куски дерева вручную, но вокруг царила самая настоящая первобытная глушь.
Куда проще было бы развести огонь с помощью пневматической зажигалки, но у Гамаль не нашлось даже ножа, чтобы обтесать дерево. Пользовалась каменным тесаком — прямо как подлинный дикарь из каменного века.
В конце концов, три тысячи лет назад Египет уже вовсю строил пирамиды, разве нет?
Скорее, её можно было назвать фанаткой выживания, которая намеренно выбирает самые примитивные методы.
— Кстати, где мой нож?
К слову, нож, которым он воспользовался при первой встрече с Гамаль, Доён в своё время умыкнул у спецназовца. Узнав, кому принадлежала эта вещь, она наверняка жутко разозлилась.
— Опасно. Нельзя играть с такими вещами.
Гамаль сказала это так, словно мать отчитывала ребенка. Доён был ошарашен. В любом случае, он протянул руку к Гамаль и сказал:
— Дай сюда.
И вместо неё смастерил помповую дрель.
Доставая цветы, Гамаль с любопытством понаблюдала за тем, как ловко Доён мастерит дрель, и поинтересовалась:
— Майор, откуда вы всё это знаете?
Прежние обитатели острова, особенно те, что попадали сюда из более ранних эпох, ещё кое-что умели делать своими руками, но в столь суровых диких условиях всё равно терялись. Доён же действовал сноровисто, словно заправский туземец.
Доён, не прекращая работы, равнодушно ответил:
— Отец с детства часто брал меня с собой в леса и горы.
Правду о спецназе он выдать не мог, но поскольку отчасти всему этому его и вправду научил отец, формально он не лгал.
К счастью, Гамаль, судя по всему, понятия не имела, что на Доёне надета военная форма.
— А мама?
Гамаль вдруг захотелось узнать о семье Доёна.
— Обычная офисная сотрудница.
Ответил Доён.
Хотя речь шла об известнейшем французском косметическом гиганте, по меркам самого Доёна или прежней работы его отца эту должность вполне можно было назвать «обычной.» Но как же хрупкая девушка сошлась с отцом-спецназовцем?..
— А как они поженились?
Гамаль сама спросила об этом.
— Они с детства жили по соседству. Из-за разницы в возрасте близко они не общались, но в один прекрасный день мама, поступив в университет, устроилась подрабатывать в «Макдоналдс», куда вечно захаживал отец.
На самом деле, живя в стране гурманов, французы не особо жаловали американский фастфуд, но...
— У отца был ненормированный график. Ему вечно приходилось куда-то срываться посреди ночи, когда кругом всё уже было закрыто, так что он постоянно зависал в круглосуточных забегаловках.
Он и раньше туда заходил, но так как там начала работать его знакомая, отец стал заглядывать в тот «Макдоналдс» ещё чаще.
— Но в один прекрасный день ему стало любопытно: с чего это мама, засыпая на ходу, берёт исключительно ночные смены? Заглянув в очередной раз в ресторан, он напрямик спросил её об этом.
Тогда мама, стоявшая за стойкой, посмотрела на него совершенно равнодушным взглядом и сказала...
— Как думаешь, почему?
Доён пожал плечами.
— Вот так всё и было.
Гамаль тоже всё поняла и тихо восхитилась.
— Здорово. Очень...
Гамаль хотела подобрать подходящее слово, но не могла вспомнить, поэтому сжимала и разжимала кулаки.
— Романтично?
Когда Доён сказал это, словно понимая её, Гамаль закивала.
— Да.
Доён усмехнулся.
— Говорят, услышав эту байку, дядя знатно отчитал отца: мол, неужто до тебя только сейчас дошло?..
— У тебя есть дядя?
Доён перевёл взгляд на Гамаль. На мгновение в воздухе повисла странная, звенящая тишина, после чего он бросил небрежно:
— Был. Он умер.
От рук вампира.
Трагедия произошла, когда Доёну исполнилось десять лет: пытаясь вытащить брата, отец навсегда остался прикован к инвалидному креслу. Лишившись возможности ходить, он был вынужден оставить GIGN — предмет своей гордости, — и семья погрузилась в пучину тяжелейших испытаний.
И всё же, будучи настоящей семьей, они не дрогнули и стойко держались на плаву. Мать не бросила искалеченного мужа, а отец не сломался под грузом утраты, не позволив потере брата, ног и заветной мечты разрушить его жизнь.
Поэтому у Доёна не было времени погрязнуть в ненависти или злобе к тем, кто отнял у него дядю.
Бросив взгляд на Гамаль, Доён заметил, что она настолько заслушалась его рассказ, что совершенно забыла про цветок — тот так и замер в её застывших пальцах.
Однажды вампиры принесли цветы как символ мира.
Было время, когда он лютой ненавистью ненавидел всех вампиров, но годы шли, и теперь среди них у него появились друзья, товарищи и...
Может, из-за того, что он слишком много съел, его начало клонить в сон.
— Сонный. Буду спать.
Доён внезапно лег. Гамаль округлила глаза и спросила:
— Внезапно?
— Сон всегда приходит внезапно.
И Доён закрыл глаза.
И действительно, вскоре он уснул. Его дыхание стало ровным.
Гамаль, жуя цветок, который забыла съесть, принялась разглядывать Доёна. Под закрытыми веками ровно лежали светлые ресницы.
Он был похож на статую, которую она видела давным-давно в греческих Афинах.
По меркам её эпохи, где эталоном мужественности считались грубые телом и нровом воители, черты лица Доёна казались почти утончёнными, почти женственными. И тем не менее это ничуть не умаляло его мощной мужской харизмы.
Плечи широкие, живот, который она трогала в прошлый раз, твердый. И руки большие...
Почему-то ей захотелось погладить его по переносице.
Тук. Тук. Тук.
Она услышала, как сильно бьется сердце у него в груди.
Звук сердца.
Звук жизни.
Влекомая этим звуком, Гамаль подалась вперёд. Когда расстояние сократилось до предела, она ощутила теплое дыхание, слетавшее с его чуть приоткрытых, манящих губ.
Гамаль было непривычно такое чувство.
Мать Доёна, которая намеренно устроилась в закусочную и брала именно те смены, от которых все шарахались, лишь бы лишний раз увидеть любимого человека.
Это было такое чувство?
«Такое чувство?»
Гамаль мысленно задалась вопросом.
Значит ли это, что она любит Доёна так же, как его мать любила отца?
Но как ни крути, даже сражаясь с ней на равных, Доён оставался простым смертным. Пусть он и разительно отличался от всех тех несчастных, что заносило сюда прежде...
В этот момент Доён внезапно открыл глаза.
Гамаль вздрогнула.
Она ждала, что он нахмурится и гаркнет что-то вроде «Ты что творишь?», но спросонья Доён лишь молча смотрел на неё тяжелым, затянутым пеплом и тусклой синевой взглядом, точно затихшее перед бурей море.
«Это потому, что я слишком близко.»
Подумала Гамаль и попыталась приподняться.
— Прости...
Но Доён притянул Гамаль к себе. Гамаль невольно поддалась. Тогда Доён уложил её рядом с собой.
— Спи и ты.
Затем, точно успокаивая раскапризничавшегося ребёнка, он легонько похлопал её по плечу. Руку он убрал сразу же, но на коже остался приятный след тепла. Гамаль машинально коснулась этого места пальцами.
На её лице появилась легкая улыбка.
***
Наступило утро, и Доён открыл глаза. Но место Гамаль пустовало. Судя по тому, что даже одеяло было сложено, она явно куда-то собиралась.
На аккуратно сложенном одеяле лежала записка.
<Я ушла наружу.>
Видно было, что она старалась, но орфография была просто фантастической.
— Ну и бардак.
Пробормотал Доён, держа записку.
Но эта неказистая, выведенная с таким усердием кривая строчка показалась ему донельзя милой. Поражаясь собственной сентиментальности, Доён вернул записку на место.
На очаге, словно мать, приготовившая кастрюлю пасты перед отъездом, она оставила целую гору еды на завтрак.
Доён позавтракал, встал и, прихрамывая, вышел наружу. Пляж был пуст.
«Куда она пошла?»
Подумать-то он подумал, но Гамаль была не пятилетним ребёнком, оставленным без присмотра у воды. Доён рассудил, что она вернётся к закату само собой, точно гуляющий сам по себе кот, и тревожиться не стал.
Освежившись у ручья, Доён устроился под сенью привычного раскидистого дерева и раскрыл принесённую из хижины книгу.
«Моби Дик»
Эту потрёпанную книгу он откопал среди целой горы разноязычных фолиантов, оставленных прежними гостями этого острова. Со времён глубокого детства он её в руках не держал...
Он читал уже некоторое время, когда заметил, что между последней страницей и обложкой что-то зажато.
«Что это?»
Перевернув страницу, он обнаружил старый, пожелтевший конверт.
Доён вскрыл конверт, извлёк пожелтевший листок и развернул его. Послание было составлено на старофранцузском и ещё каком-то языке германской группы, судя по лексике и структуре фраз. Но не на немецком...
Это был нидерландский.
«Йоханнес.»
Почему-то Доён сразу понял, кто это написал.
Судя по всему, Йоханнес состоял на службе в Ост-Индской компании и слыл человеком образованным; в те эпохи французский служил языком международной дипломатии, так что владел им вполне сносно.
По-нидерландски Доён не разумел, но, судя по одинаковому объёму абзацев, текст был продублирован на двух языках.
Доён начал читать письмо.
<Я научил Гамаль своему родному языку и рассказал о внешнем мире.>
Из-за устаревшего языка понимать было трудно, но как человек, прочитавший всего Мольера, он мог разобрать написанное.
<Я прожил здесь ровно 22 года.>
Он на секунду запнулся.
22 года...?
В одно мгновение стало не по себе, и в то же время возникло странное чувство — что-то вроде ревности, при мысли: «Он жил с Гамаль так долго?»
Нет, не забывай. Между ним и Гамаль ничего нет и не будет.
Доён продолжил читать письмо.
<Я скучал по жене и детям, оставшимся дома. Каждый день я ждал спасателей. Я умолял Гамаль помочь, иногда срывался на гнев, но она лишь говорила, что способа выбраться с этого острова нет.
Одно время наши отношения с Гамаль испортились до предела. Но в конце концов, здесь были только я и она. Мы снова помирились.
Я полюбил Гамаль. Она была красивой, сильной и преданно заботилась обо мне.>
Доён изо всех сил старался не прекращать чтение и перевернул страницу.

Комментарии

Загрузка...