Глава 18

Я очнулась от сильнейших схваткообразных болей, по лицу крупными каплями катился пот. Превозмогая боль, я встала с постели, включила свет и нажала кнопку вызова в комнате Жунь-цзе, которая находилась этажом ниже. Услышав звук, Жунь-цзе тоже проснулась. Увидев кровь на простыне, я не понимала, что происходит. Жунь-цзе ворвалась в мою комнату:

— Ой, Сяо-Ли, что с тобой? Откуда столько крови? Я немедленно вызываю скорую, потерпи немного.

Опираясь одной рукой о кровать, а другой прижимая живот, я с тревожным волнением спросила её:

— Жунь-цзе, какое сегодня число?

— В такое время спрашиваешь о таком! — Жунь-цзе набрала номер экстренной службы.

Не в силах больше выносить эту тяжесть, я снова рухнула на кровать и протянула руку к тумбочке за телефоном, но невыносимая, острая боль затянула всё перед глазами пеленой, и я потеряла сознание.

Во сне мы с Цзян Кэчэном снова вернулись на остров Самуи. Солнце палило нещадно, в воздухе витал запах морского прибоя. Цзян Кэчэн крепко держал меня за руку и говорил, что будет любить вечно. Он нёс меня на спине по безлюдному пляжу, оставляя за собой следы на песке. Я прикрывала его от солнца, а он кружил меня на спине, и мы оба счастливо резвились на берегу. Он собрал для меня опавшие листья и закатное солнце острова Самуи и преподнёс в подарок. Сон внезапно сменился рождественской ночью. В ту ночь он обнимал меня, мы вместе любовались фейерверками и падающим снегом. Я протягивала руку, чтобы поймать снежинки, а он протягивал руку к моей ладони. Он надевал мне на палец кольцо, укутывал в полы своего пальто, прижимая к груди. А затем всё вдруг словно вернулось в студенческие годы: то самое невыразимое, тайное чувство бурно расцветало после того, как Цзян Кэчэн задумчиво смотрел мне вслед. Попав в это пространство-время, я видела вокруг лишь его одного и полагаться могла только на него. Я не знала, ведомо ли ему, что я не принадлежу этому миру. В каждом из измерений он то безумно любил меня, то совершенно не любил. Он изливал мне свою бурную страсть, а затем тяжело отступал назад, оставляя здесь одну — с самого начала и до конца.

— Цзян Кэчэн... — шептала я его имя, постепенно возвращаясь в сознание.

Я открыла глаза — вокруг по-прежнему была больница. Знакомая палата, и рядом снова только Жунь-цзе.

— Сяо-Ли, ты проснулась! Врачи говорят, ребёнка спасти не удалось, но ты ещё так молода, береги себя, — сквозь слёзы произнесла Жунь-цзе.

— Цзян Кэчэн так и не пришёл? — глядя на неё, спросила я.

Заливаясь слезами, Жунь-цзе уговаривала меня позаботиться о своём здоровье, уверяя, что она уже сообщила Цзян Кэчэну о случившемся, и что окрепнув, я ещё смогу родить собственного ребенка. Выслушав это, я всё поняла: Цзян Кэчэн из этого мира действительно не любит меня. Но я-то давно воспринимала его просто как Цзян Кэчэна — в каком бы пространстве-времени он ни находился, он оставался моим Цзян Кэчэном. Кем же я приходилась ему в этом мире? Птичкой в золотой клетке, заточённой на чужой половине, или назойливой поклонницей, от которой никак не отделаться?

После чистки я была слаба, ничего не ела и продолжала таять на глазах. За всё время моего пребывания в больнице Цзян Кэчэн не прислал мне ни единого сообщения, не позвонил ни разу. Сегодня мне неожиданно захотелось поесть. Немного, но я постаралась съесть сколько смогла, и силы словно вернулись ко мне.

— Жунь-цзе, сходи домой, принеси мне кое-какие вещи. Мою обычную пижаму и аромадиффузор: от больничного запаха у меня по ночам вечно бессонница, а с ароматом засыпается легче. Ах да, захвати ещё мою косметичку, не хочу каждый день ходить с серой от болезни физиономией.

С живым блеском в глазах я попросила её съездить домой за вещами. Заметив, как улучшилось моё состояние, Жунь-цзе охотно согласилась. Кормя меня фруктами с ложечки, она улыбалась, но в глазах её блестели слёзы радости. Я ела фрукты и смотрела на неё: в этом мире мы были друг у друга единственной опорой. Я сильно привязалась к ней, и она относилась ко мне очень хорошо. В тот момент, когда Жунь-цзе закрыла за собой дверь, я с улыбкой попрощалась с ней, а затем снова приняла прежний вид. Я доела принесённые Жунь-цзе фрукты и выпила молоко, привела в порядок одеяло и подушку на постели, вынула из вазы увядшие цветы и выбросила их, убрав из этой палаты всё, что хоть как-то напоминало обо мне.

Посмотрев на солнце за окном палаты, я произнесла:

— Какое сегодня прекрасное солнце.

Выйдя в коридор, я приветливо улыбалась медсёстрам, врачам и другим пациентам, говоря им, что иду прогуляться и погреться на солнышке. Медсестра предостерегла меня не уходить слишком далеко и побольше отдыхать, на что я с улыбкой кивнула в ответ. Шаг за шагом я вышла из больницы и, оглянувшись на здание, впервые всмотрелась в него целиком. Посидев немного на скамейке под лучами солнца, я перевела взгляд на крышу, а затем решительно направилась к выходу на кровлю.

На крыше ни души. Я стояла у самого края, чувствуя лишь дуновения высокого ветра, ласку солнца и воспоминания о прошлом с Цзян Кэчэном, которые сопровождали меня. Мне не хотелось больше оставаться в этом пространстве-времени, на этот раз я сама желала поставить точку. Это измерение нанесло мне тяжелейший удар — как душевный, так и физический. Я не знала, отразится ли это на мне в будущих воплощениях, но сейчас мне хотелось положить всему конец.

Я сняла обувь и встала на самом краю крыши, глядя на гуляющий под ногами ветер и землю внизу. Я знала, что будет очень, очень больно, но если эта боль поможет мне вернуться в собственный мир или вырваться из нынешнего, я была готова на всё.

— Цзян Кэчэн, прощай.

Цзян Кэчэн был моим сожалением на протяжении десяти лет, тем самым сожалением, которое я всё время мечтала исправить. И когда по воле судьбы это наконец стало возможным, я вдруг поняла, что далеко не всё в жизни происходит так, как мне хотелось. Перед лицом пылкой страсти Цзян Кэчэна я испытывала сомнения и колебания, но он раз за разом растапливал моё сердце своей искренностью. И именно тогда, когда я уже полюбила его и прочно поселила в своём сердце, он отвернулся от меня, исчез из моей жизни, перестал быть страстным и нежным и, конечно же, перестал меня любить.

Я закрыла глаза. В памяти проносились лишь тёплые картины нашего с Цзян Кэчэном совместного прошлого: его внимание к мельчайшим деталям, его бурная страсть, его мягкие манеры — в этот миг всё обратилось в ничто. И я сама в этот миг превращусь в ничто. На крыше было так тихо, словно меня здесь никогда и не было, если не считать оставленной обуви.

Я шагнула вперёд. В тот момент, когда тело соприкоснулось с землёй, все мои органы онемели от удара, изо рта хлынула кровь. Я видела, как растекается вокруг ярко-алая лужа. Небо посерело, трава и деревья тоже стали серыми, и до слуха доносился лишь свист ветра, звучавший как чей-то зов, звавший меня по имени. Я видела, как Жунь-цзе бежит сюда вместе с Цзян Кэчэном. Я видела перекошенное от паники лицо Цзян Кэчэна и Жунь-цзе, которая в отчаянии рухнула на землю, колотя по асфальту руками и горько рыдая. Цзян Кэчэн попытался броситься ко мне, но его удержали. В ту секунду, когда я закрывала глаза, всем его проявлениям нежности и холодной отстраненности пришёл конец.

Всё было кончено.