— Оружие воистину необычайное, — проговорил Ян Цинтянь, разглядывая артефакт. — Юноша, скажи, как оно называется?
— Оружие воистину необычайное, — проговорил Ян Цинтянь, разглядывая артефакт. — Юноша, скажи, как оно называется?
— Дядя Ян, это пистолет «Бобо».
— Дядя Ян, это пистолет «Бобо».
— «Бобо»?
— «Бобо»?
Ян Цинтянь на мгновение озадачился — название показалось ему довольно странным, — однако это ничуть не умалило его восхищения. Оружие и впрямь было выдающимся: с его помощью можно было без труда сразить врага на целых четыре ранга сильнее себя.
Ян Цинтянь на мгновение озадачился — название показалось ему довольно странным, — однако это ничуть не умалило его восхищения. Оружие и впрямь было выдающимся: с его помощью можно было без труда сразить врага на целых четыре ранга сильнее себя.
При его уровне культивации подобная игрушка главе секты была уже ни к чему, да и чужое никогда не станет своим, поэтому у Ян Цинтяня даже мысли не возникло присвоить сокровище себе.
При его уровне культивации подобная игрушка главе секты была уже ни к чему, да и чужое никогда не станет своим, поэтому у Ян Цинтяня даже мысли не возникло присвоить сокровище себе.
Фея Цинъя тихо, едва слышно вздохнула.
Фея Цинъя тихо, едва слышно вздохнула.
В отличие от ликующих старейшин, на её душе скребли кошки, а во взгляде сквозила глубокая тревога. Нынешнее положение Гу Цинге было крайне незавидным. Если другие секты явятся требовать ответа за случившееся, хлопот не оберёшься.
В отличие от ликующих старейшин, на её душе скребли кошки, а во взгляде сквозила глубокая тревога. Нынешнее положение Гу Цинге было крайне незавидным. Если другие секты явятся требовать ответа за случившееся, хлопот не оберёшься.
Ян Цинтянь отвёл взгляд от пистолета и устремил взор своих бронзовых глаз на Гу Цинге.
Ян Цинтянь отвёл взгляд от пистолета и устремил взор своих бронзовых глаз на Гу Цинге.
— И кто же выковал это чудо?
— И кто же выковал это чудо?
Гу Цинге вежливо поклонился и спокойно, без тени суеты ответил:
Гу Цинге вежливо поклонился и спокойно, без тени суеты ответил:
— Дядя Ян, это скрытое оружие существует в единственном экземпляре. Я обрёл его совершенно случайно.
— Дядя Ян, это скрытое оружие существует в единственном экземпляре. Я обрёл его совершенно случайно.
Ян Цинтянь не стал расспрашивать дальше. Скрывать происхождение столь ценного артефакта — дело вполне естественное. Немного помолчав, глава секты заговорил вновь. В его голосе зазвучали властные, грозные ноты, заставляющие трепетать:
Ян Цинтянь не стал расспрашивать дальше. Скрывать происхождение столь ценного артефакта — дело вполне естественное. Немного помолчав, глава секты заговорил вновь. В его голосе зазвучали властные, грозные ноты, заставляющие трепетать:
— Ты только что заявил, будто являешься мужем Цинъя. С чего бы тебе говорить подобное?
— Ты только что заявил, будто являешься мужем Цинъя. С чего бы тебе говорить подобное?
Тон его был суров.
Тон его был суров.
Конечно, Ян Цинтянь заметил, что с феей Цинъя творится что-то неладное. К тому же в секту её, тяжелораненую, этот юноша принёс на руках. Определённые догадки у главы уже имелись, но делать поспешные выводы он не спешил — хотелось услышать всё от них самих.
Конечно, Ян Цинтянь заметил, что с феей Цинъя творится что-то неладное. К тому же в секту её, тяжелораненую, этот юноша принёс на руках. Определённые догадки у главы уже имелись, но делать поспешные выводы он не спешил — хотелось услышать всё от них самих.
Остальные старейшины тоже затаили дыхание. Фея Цинъя славилась своей красотой не только в Древней Секте Очищения, но и далеко за её пределами.
Остальные старейшины тоже затаили дыхание. Фея Цинъя славилась своей красотой не только в Древней Секте Очищения, но и далеко за её пределами.
— Владыка, мы с Цинге уже сочетались браком, так что этот вопрос решён. К тому же Цинге — мой ученик.
— Владыка, мы с Цинге уже сочетались браком, так что этот вопрос решён. К тому же Цинге — мой ученик.
Чистый, мелодичный женский голос перебил Гу Цинге, не дав ему вымолвить ни слова. Юноша удивлённо обернулся.
Чистый, мелодичный женский голос перебил Гу Цинге, не дав ему вымолвить ни слова. Юноша удивлённо обернулся.
Фея Цинъя шагнула вперёд. Её слабое тело слегка покачивалось, но она уверенно протянула нефритовую ладонь, крепко сжала руку Гу Цинге и явно не собиралась её отпускать. Что бы сегодня ни стряслось, она не оставит своего избранника.
Фея Цинъя шагнула вперёд. Её слабое тело слегка покачивалось, но она уверенно протянула нефритовую ладонь, крепко сжала руку Гу Цинге и явно не собиралась её отпускать. Что бы сегодня ни стряслось, она не оставит своего избранника.
Её холодные, подобные первому снегу глаза уставились на восседающего на возвышении Ян Цинтяня. Старейшины погрузились в глубокое раздумье.
Её холодные, подобные первому снегу глаза уставились на восседающего на возвышении Ян Цинтяня. Старейшины погрузились в глубокое раздумье.
Весть о случившемся в семье Лю ещё не разнеслась по свету, но как только это произойдёт, разразится небывалая буря. В секте все прекрасно знали благородный нрав Цинъя. Даже если бы она пошла войной на весь мир, Древняя Секта Очищения приняла бы её сторону — ведь она была их плотью и кровью!
Весть о случившемся в семье Лю ещё не разнеслась по свету, но как только это произойдёт, разразится небывалая буря. В секте все прекрасно знали благородный нрав Цинъя. Даже если бы она пошла войной на весь мир, Древняя Секта Очищения приняла бы её сторону — ведь она была их плотью и кровью!
Однако их обитель не правила миром единолично и не была непобедимой. Людская молва и косые взгляды со стороны — вещь опасная, не говоря уже о неизбежном давлении со стороны других великих орденов, которые непременно потребуют выдать виновного.
Однако их обитель не правила миром единолично и не была непобедимой. Людская молва и косые взгляды со стороны — вещь опасная, не говоря уже о неизбежном давлении со стороны других великих орденов, которые непременно потребуют выдать виновного.
Лица присутствующих помрачнели. От былого легкомыслия и шутливого тона не осталось и следа — в зале воцарилась суровая, гнетущая атмосфера.
Лица присутствующих помрачнели. От былого легкомыслия и шутливого тона не осталось и следа — в зале воцарилась суровая, гнетущая атмосфера.
Даже старейшина Ван Сыяо, которая ещё недавно без тени смущения продемонстрировала юноше свои прелести, лишившись нижней половины одеяния, больше не пыталась заигрывать с Гу Цинге. Ей и самой было до крайности неловко, но сейчас её прекрасные брови сошлись у переносицы от тревоги.
Даже старейшина Ван Сыяо, которая ещё недавно без тени смущения продемонстрировала юноше свои прелести, лишившись нижней половины одеяния, больше не пыталась заигрывать с Гу Цинге. Ей и самой было до крайности неловко, но сейчас её прекрасные брови сошлись у переносицы от тревоги.
— Что нам делать, если те ищейки явятся к нашим воротам? — спросила Ван Сыяо, глядя на главу секты.
— Что нам делать, если те ищейки явятся к нашим воротам? — спросила Ван Сыяо, глядя на главу секты.
Всем было ясно, кого она имеет в виду — четыре великих ордена, чьё могущество не уступало Древней Секте Очищения. Но простого решения у этой задачи не было.
Всем было ясно, кого она имеет в виду — четыре великих ордена, чьё могущество не уступало Древней Секте Очищения. Но простого решения у этой задачи не было.
Стоило Ван Сыяо заговорить, как Гу Цинге невольно перевёл на неё взгляд, и его щёки тут же вспыхнули румянцем. Эта неописуемо прекрасная женщина-старейшина, как оказалось, совсем не носила нижнего белья, и всего несколько мгновений назад он во всех подробностях узрел то, что скрывалось под её юбкой.
Стоило Ван Сыяо заговорить, как Гу Цинге невольно перевёл на неё взгляд, и его щёки тут же вспыхнули румянцем. Эта неописуемо прекрасная женщина-старейшина, как оказалось, совсем не носила нижнего белья, и всего несколько мгновений назад он во всех подробностях узрел то, что скрывалось под её юбкой.
Когда их взгляды встретились, Ван Сыяо густо покраснела от стыда и поспешно отвернулась, не смея смотреть юноше в глаза. Гу Цинге тоже смущённо отвёл взор. В его голове царила полнейшая неразбериха: старейшина сама выставила себя напоказ, а теперь стыдится пуще девственницы? Стоило ему вспомнить ту манящую, нежную белизну, как сердце начинало стучать в груди с бешеной силой.
Когда их взгляды встретились, Ван Сыяо густо покраснела от стыда и поспешно отвернулась, не смея смотреть юноше в глаза. Гу Цинге тоже смущённо отвёл взор. В его голове царила полнейшая неразбериха: старейшина сама выставила себя напоказ, а теперь стыдится пуще девственницы? Стоило ему вспомнить ту манящую, нежную белизну, как сердце начинало стучать в груди с бешеной силой.
Ян Цинтянь мерно постукивал пальцами по подлокотнику кресла. В тишине зала этот звук отдавался сухим эхом. Если те четверо пронюхают о случившемся, скандала не избежать.
Ян Цинтянь мерно постукивал пальцами по подлокотнику кресла. В тишине зала этот звук отдавался сухим эхом. Если те четверо пронюхают о случившемся, скандала не избежать.
Глава секты вновь окинул Гу Цинге проницательным взглядом бронзовых глаз, а затем наткнулся на решительный, упрямый взор феи Цинъя, заслоняющей своего ученика. Тяжело вздохнув, Ян Цинтянь произнес:
Глава секты вновь окинул Гу Цинге проницательным взглядом бронзовых глаз, а затем наткнулся на решительный, упрямый взор феи Цинъя, заслоняющей своего ученика. Тяжело вздохнув, Ян Цинтянь произнес:
— Ладно. Мы сделаем всё возможное, чтобы замять это дело и выиграть время. Однако, раз уж Гу Цинге теперь официально признан учеником нашей секты, он не может остаться безнаказанным. В течение полугода ты обязан выполнить почётное задание секты. Справишься — вина будет искуплена. Провалишься — тебя с позором изгонят из ордена, и с того момента любые твои невзгоды перестанут касаться Древней Секты Очищения!
— Ладно. Мы сделаем всё возможное, чтобы замять это дело и выиграть время. Однако, раз уж Гу Цинге теперь официально признан учеником нашей секты, он не может остаться безнаказанным. В течение полугода ты обязан выполнить почётное задание секты. Справишься — вина будет искуплена. Провалишься — тебя с позором изгонят из ордена, и с того момента любые твои невзгоды перестанут касаться Древней Секты Очищения!
Ян Цинтянь взмахнул широким рукавом:
Ян Цинтянь взмахнул широким рукавом:
— А теперь ступай. Мы должны заняться лечением твоего мастера.
— А теперь ступай. Мы должны заняться лечением твоего мастера.
Глава секты хмурился. Каждый раз, глядя на этого мальчишку, он чувствовал какую-то странность. Как вообще столь непорочная фея Цинъя могла связать судьбу с безвестным юнцом?
Глава секты хмурился. Каждый раз, глядя на этого мальчишку, он чувствовал какую-то странность. Как вообще столь непорочная фея Цинъя могла связать судьбу с безвестным юнцом?
Впрочем, дела сердечные — вещь личная, и лезть в них расспросами прямо сейчас не пристало. Стоит побеседовать с ней с глазу на глаз позже. К тому же состояние Цинъя внушало серьёзные опасения: её жизненные каналы пульсировали жаром, словно в её теле начала пробуждаться дремавшая доселе кость очарования. Дело принимало скверный оборот.
Впрочем, дела сердечные — вещь личная, и лезть в них расспросами прямо сейчас не пристало. Стоит побеседовать с ней с глазу на глаз позже. К тому же состояние Цинъя внушало серьёзные опасения: её жизненные каналы пульсировали жаром, словно в её теле начала пробуждаться дремавшая доселе кость очарования. Дело принимало скверный оборот.
— Дядя Ян, а что ещё за почётное задание? — недоумевающе спросил Гу Цинге.
— Дядя Ян, а что ещё за почётное задание? — недоумевающе спросил Гу Цинге.
Он растерянно посмотрел на мастера, но Цинъя лишь едва заметно покачала головой, давая понять, что спорить бесполезно. Да и, честно говоря, это наказание было на редкость мягким. Глава секты просто давал ему лазейку. Худшее, что ему грозило в случае неудачи — исключение из ордена и лишение статуса её ученика. Опасности для жизни само испытание не представляло.
Он растерянно посмотрел на мастера, но Цинъя лишь едва заметно покачала головой, давая понять, что спорить бесполезно. Да и, честно говоря, это наказание было на редкость мягким. Глава секты просто давал ему лазейку. Худшее, что ему грозило в случае неудачи — исключение из ордена и лишение статуса её ученика. Опасности для жизни само испытание не представляло.
— Твоя старшая сестра всё тебе растолкует, — тихо промолвила фея Цинъя. — Её зовут Ся Цзюньчжу.
— Твоя старшая сестра всё тебе растолкует, — тихо промолвила фея Цинъя. — Её зовут Ся Цзюньчжу.
Не успела она договорить, как двери зала отворились и вошла молодая ученица. Прежде чем Гу Цинге успел хоть что-то сообразить, она бесцеремонно схватила его за руку и увлекла за собой.
Не успела она договорить, как двери зала отворились и вошла молодая ученица. Прежде чем Гу Цинге успел хоть что-то сообразить, она бесцеремонно схватила его за руку и увлекла за собой.
***
***
Гу Цинге шёл по мощёной дорожке за пределами главного храма Древней Секты Очищения, исподлобья разглядывая идущую впереди девушку.
Гу Цинге шёл по мощёной дорожке за пределами главного храма Древней Секты Очищения, исподлобья разглядывая идущую впереди девушку.
Голова его шла кругом. Ещё мгновение назад он стоял перед старейшинами, а теперь его без лишних слов уводила незнакомка, оказавшаяся, судя по всему, ещё одной ученицей его мастера — его названой старшей сестрой.
Голова его шла кругом. Ещё мгновение назад он стоял перед старейшинами, а теперь его без лишних слов уводила незнакомка, оказавшаяся, судя по всему, ещё одной ученицей его мастера — его названой старшей сестрой.
Они шли в полном молчании. Наконец, рассудив, что вечно молчать не получится, Гу Цинге решился заговорить первым:
Они шли в полном молчании. Наконец, рассудив, что вечно молчать не получится, Гу Цинге решился заговорить первым:
— Сестра Ся Цзюньчжу?..
— Сестра Ся Цзюньчжу?..
— Зови меня просто старшей сестрой, младший брат, — раздался в ответ мягкий, певучий голос, чистый и глубокий, словно вобравший в себя всю гармонию здешней природы.
— Зови меня просто старшей сестрой, младший брат, — раздался в ответ мягкий, певучий голос, чистый и глубокий, словно вобравший в себя всю гармонию здешней природы.
Девушка резко обернулась.
Девушка резко обернулась.
Её большие угольно-чёрные глаза, искрящиеся живым умом, задорно блеснули из-под пушистых ресниц. Она была ослепительно, невероятно красива. От неё веяло юностью, свежестью и тем едва уловимым, дразнящим очарованием, которое мгновенно кружит голову мужчинам. Её улыбка, тёплая, словно весенний ветер, заставила Гу Цинге на миг затаить дыхание. В ней не было высокомерия — лишь редкая, благородная красота, на которую хотелось смотреть не отрываясь.
Её большие угольно-чёрные глаза, искрящиеся живым умом, задорно блеснули из-под пушистых ресниц. Она была ослепительно, невероятно красива. От неё веяло юностью, свежестью и тем едва уловимым, дразнящим очарованием, которое мгновенно кружит голову мужчинам. Её улыбка, тёплая, словно весенний ветер, заставила Гу Цинге на миг затаить дыхание. В ней не было высокомерия — лишь редкая, благородная красота, на которую хотелось смотреть не отрываясь.
Классическое овальное личико, аккуратный точёный носик, белая, словно тончайший фарфор, кожа, на которой сейчас проступил едва заметный румянец. Заведя руки за спину, она кокетливо приподнялась на носочках и качнулась всем телом. Платье нежного бамбукового оттенка открывало взору соблазнительные округлости бёдер. Кожа на её ногах казалась ослепительно белой и нежной, словно шёлк.
Классическое овальное личико, аккуратный точёный носик, белая, словно тончайший фарфор, кожа, на которой сейчас проступил едва заметный румянец. Заведя руки за спину, она кокетливо приподнялась на носочках и качнулась всем телом. Платье нежного бамбукового оттенка открывало взору соблазнительные округлости бёдер. Кожа на её ногах казалась ослепительно белой и нежной, словно шёлк.
Но особое внимание Гу Цинге привлекли её чулки цвета молодой зелени. Это были не плотные вязаные гетры, а изящные шёлковые чулки, плотно облегающие стройные ножки. На ощупь они наверняка были прохладными и невероятно гладкими. По ткани вился тонкий узор из бамбуковых листьев.
Но особое внимание Гу Цинге привлекли её чулки цвета молодой зелени. Это были не плотные вязаные гетры, а изящные шёлковые чулки, плотно облегающие стройные ножки. На ощупь они наверняка были прохладными и невероятно гладкими. По ткани вился тонкий узор из бамбуковых листьев.
— Старшая сестра, а куда мы направляемся?
— Старшая сестра, а куда мы направляемся?
— Сначала я покажу тебе наш Нефритовый Пик! — весело отозвалась Ся Цзюньчжу.
— Сначала я покажу тебе наш Нефритовый Пик! — весело отозвалась Ся Цзюньчжу.
У Гу Цинге от таких слов внутри всё перевернулось. Он опешил и невольно уставился на выдающиеся округлости её собственной груди, скрытые под бамбуковым платьем.
У Гу Цинге от таких слов внутри всё перевернулось. Он опешил и невольно уставился на выдающиеся округлости её собственной груди, скрытые под бамбуковым платьем.
— Сестра... думаю, в этом нет никакой необходимости, — выдавил он, чувствуя, как уши начинают гореть. — Мне кажется, нам стоит сосредоточиться исключительно на культивации.
— Сестра... думаю, в этом нет никакой необходимости, — выдавил он, чувствуя, как уши начинают гореть. — Мне кажется, нам стоит сосредоточиться исключительно на культивации.
Услышав его ответ, Ся Цзюньчжу вспыхнула до корней волос.
Услышав его ответ, Ся Цзюньчжу вспыхнула до корней волос.
До неё мгновенно дошло, какую двусмысленность породили её слова. Сердце девушки забилось чаще, а внизу живота разлился смущающий, влажный жар. Она смущённо и в то же время кокетливо зыркнула на своего новоиспечённого младшего брата.
До неё мгновенно дошло, какую двусмысленность породили её слова. Сердце девушки забилось чаще, а внизу живота разлился смущающий, влажный жар. Она смущённо и в то же время кокетливо зыркнула на своего новоиспечённого младшего брата.
— Похабник! — притворно рассердилась она, легонько топнув ножкой. — О чём только твоя голова забита?! Пик нашего мастера зовётся Нефритовым! Это гора, понимаешь? Гора! А вовсе не то, что у женщин... ну, на груди...
— Похабник! — притворно рассердилась она, легонько топнув ножкой. — О чём только твоя голова забита?! Пик нашего мастера зовётся Нефритовым! Это гора, понимаешь? Гора! А вовсе не то, что у женщин... ну, на груди...
Под конец фразы краска стыда залила её лицо так густо, что она просто не смогла договорить. Ся Цзюньчжу лишь одарила юношу гневным, но донельзя милым взглядом своих прекрасных глаз.
Под конец фразы краска стыда залила её лицо так густо, что она просто не смогла договорить. Ся Цзюньчжу лишь одарила юношу гневным, но донельзя милым взглядом своих прекрасных глаз.
— А, вот оно что... — пробормотал пошедший пятнами Гу Цинге.
— А, вот оно что... — пробормотал пошедший пятнами Гу Цинге.
Ся Цзюньчжу шутливо вздохнула и протянула ему свою ладонь — тонкую, белую и нежную, словно молодой побег бамбука.
Ся Цзюньчжу шутливо вздохнула и протянула ему свою ладонь — тонкую, белую и нежную, словно молодой побег бамбука.
— Ладно уж, горе луковое, пойдём домой. Держись за мою руку, старшая сестра прокатит тебя с ветерком!
— Ладно уж, горе луковое, пойдём домой. Держись за мою руку, старшая сестра прокатит тебя с ветерком!

Комментарии

Загрузка...