— Юэбань... у-у-у, я ошиблась, я правда ошиблась, отпусти меня!
Лицо Лю Цици было мокрым от слёз, но, видя, что Толстяк по-прежнему не собирается менять своего решения, она протянула руку и стала по очереди указывать на людей.
— Он! Это он предложил сорвать одежду с Чжао Фаньцзя! А я сначала просто предложила затащить Чжао Фаньцзя в туалет, правда! Правда!
Просто предложила? До чего же мерзкие слова.
— И она! Это она делала фотографии! У неё в телефоне ещё много осталось, даже старые есть. Юэбань, иди к ней насчёт Чжао Фаньцзя.
— И он...
После того как Лю Цици по очереди указала на каждого одноклассника, казалось, во всём классе не осталось ни единого человека, который питал бы хоть капельку доброты к Чжао Фаньцзя.
Все они использовали свои лживые языки, чтобы всё больше очернять происходящее, изливая всю свою злобу и недовольство на девочку, которая и без того была жалкой.
Они судили других по собственной мнимой испорченности, самыми гнусными методами защищая так называемую смехотворную справедливость.
До чего же это противно.
— Юэбань, я не хотела этого, правда, я просто боялась отбиться от коллектива, боялась, что если не стану издеваться над Чжао Фаньцзя, меня все изолируют. Я правда этого не хотела, поверь мне, я же хорошая подруга Цзяцзя, раньше мы были очень близки...
Толстяк молчал с бесстрастным лицом. Бросив на остальных холодный взгляд, он потащил Лю Цици за собой.
У Лю Цици подкосились ноги, и она всю дорогу спотыкалась.
Поняв, что её вот-вот вытащат из класса и до школьных ворот остаётся всё меньше расстояния, Лю Цици вдруг заголосила во весь голос, словно ей уже нечего было терять.
— Ли Дун! Юэбань, этот лысый Ли Дун! Когда делали фотографии, он тоже распускал руки с Чжао Фаньцзя! А ещё несколько раз вызывал Чжао Фаньцзя в кабинет и творил там непонятно что, всякие мерзости! Юэбань, отпусти меня, ещё не кончились уроки, мне нельзя выходить наружу!
Лю Цици плакала крайне жалко и в конце концов просто опустилась на корточки, вцепившись изо всех сил руками во всё, до чего могла дотянуться.
Разве во время учёбы школьники не могут покидать школу? Иначе случится нечто такое, чего боятся все ученики, до такой степени страшась этого, что они готовы выложить всю правду даже о поступках ненавистного учителя?
Ещё одно правило этого мира?
Толстяк остановился и перевёл взгляд на лысого классного руководителя, который свирепо смотрел на Лю Цици.
Заметив взгляд Толстяка, Ли Дун почувствовал, как у него внутри всё ёкнуло.
Хотя раньше этот глупый паренёк ничего не знал и им было куда проще управлять, чем Чжао Фаньцзя, почему же он в одно мгновение так изменился?
Ли Дун хотел сбежать.
Толстяк ухмыльнулся и на мгновение зашарил рукой там, где обычно прятал нож.
Толстяк презрительно скривил губы с видом человека, чьи худшие ожидания оправдались, и вытащил нож, поблёскивающий холодным светом.
Тащить с собой двоих точно неудобно, так что придётся ограничиться головой.
Этот нож передавался из поколения в поколение с тех самых пор, как семья Толстяка только занялась ремеслом Швеющих Души, и его постоянно совершенствовали, пока он не принял нынешний вид. Уж на нём-то наверняка была кровь, способная внушить трепет всей этой банде прихвостней.
Увидев, что Толстяк достал нож, лицо Ли Дуна перекосило. Он резко развернулся и бросился бежать со скоростью, заставившей Толстяка подумать, что этого человека здесь вообще никогда не было.
Толстяк нахмурился, глядя на трясущуюся на земле Лю Цици.
— Знаешь, куда он направится?
— Нет, я не знаю.
Лю Цици безумно затрясла головой, её глаза покраснели от слёз.
На Чжао Фаньцзя была надета лишь его одежда, и неизвестно, что с ней случится по дороге, поэтому он разберётся с ублюдком Ли Дуном чуть позже.
Толстяк зажал подмышкой кирпич, в одной руке сжимая нож, а другой ухватив Лю Цици за воротник, и потащил её к выходу.
В тот момент, когда они переступили школьные ворота, Лю Цици взвизгнула как безумная, и по её телу одна за другой вспыхнули синие языки пламени.
— Я не хочу уходить! Не жги меня! А-а-а...
Толстяк не разжал руку, но огонь чудесным образом обошёл то место, где он держал Лю Цици за край одежды.
Похоже, правило о том, что в учебное время нельзя покидать школу, на него не распространяло своё действие, ведь он от начала и до конца не был учеником этой проклятой школы.
С каменным лицом Толстяк потащил дальше Лю Цици, которую огонь уже изуродовал до неузнаваемости.
На улице было много людей. Те, кто с открытыми ртами бормотали что-то непонятное, вмиг онемели, стоило им только бросить взгляд на Толстяка и Лю Цици.
То ли в этом мире произошли огромные перемены, то ли в нём зияла брешь, но не успел Толстяк отойти от школы и на несколько шагов, как в глазах у него рябьнула, и наступила ночь.
Столь резкая смена погоды наверняка была вызвана какими-то событиями.
Толстяк мог догадаться о многом.
Он бросил несколько взглядов на прохожих, которые в ночной темноте переменились в лице и, перестав разговаривать, молча пялились в экраны телефонов, глубоко вздохнул и быстрым шагом побежал к жилому комплексу.
Он мог представить, что именно эти люди видят сейчас на экранах — быть может, фотографии, а быть может, видео. Его просто затянуло в этот мир, где подобные отвратительные вещи, вероятно, повторялись по кругу уже бесчисленное количество раз. Он был способен изменить лишь малую их часть — например, вернуться в реальный мир и притянуть к ответу тех, кто причинил боль Чжао Фаньцзя, но до сих пор продолжал жить в своё удовольствие.
Во дворе было оживленно. Толстяк даже заметил женщину, исполнявшую роль его матери: она лузгала семечки в беседке и болтала с кем-то о сплетнях. Увидев Толстяка и волочившегося следом за ним обугленного от огня человека, она странно изменилась в лице.
— Сяо Пан вернулся? Чего это ты сегодня так поздно?
Женщина встала, подошла к Толстяку с улыбкой на лице.
— Отвали.
Женщина схватила Толстяка за одежду, а тот лишь недобро посмотрел на неё.
— Мелкий паршивец, как ты со своей матерью разговариваешь?
Женщина нахмурилась.
Неужели она не видит обстановку? Он протрезвел уже давным-давно, с чего она решила, что сможет снова помыкать им с помощью таких фокусов?
— Спасите! Помогите!
Это был голос Чжао Фаньцзя. В этом мире они оба жили на втором этаже, так что слышать крики снизу было вполне естественно.
— Пошла вон!
Толстяк рявкнул и вскинул голову. Женщина испуганно отшатнулась, съежившись от его окрика. Остальные же даже не подняли голов, молча продолжая заниматься своими делами.
Те, кто хранит молчание перед лицом подобного зла, ничуть не лучше самих насильников.
Толстяк сорвался с места и бросился наверх.
— Спасите... м-м-м...
Крике о помощи становились всё тише. Тяжело дыша, Толстяк принялся пинать дверь Чжао Фаньцзя.
— Открой дверь!
— Быстро открой дверь!
Дверь гулко содрогалась от ударов ног Толстяка, пока наконец с грохотом не сорвалась с петль и не рухнула на пол. Толстяк ворвался внутрь.
Свет не горел, в квартире было сумрачно. Какая-то растрёпанная женщина, прижимая к себе маленькую девочку, сидела на диване, укутавшись в одеяло, и не смела шевельнуться. Заметив вошедшего Толстяка, её тело испуганно задрожало.
Толстяк окинул всё вокруг быстрым взглядом, снова достал зажатый подмышкой кирпич и бросился в комнату Чжао Фаньцзя.
Теперь Толстяк наконец понял, почему тот мужчина не прекращал свои изуверства, несмотря на весь поднятый шум: Чжао Фаньцзя размахивала ножом, оставив на лице негодяя страшную кровоточащую рану.
Взбешённый мужчина с вытаращенными глазами изрыгал проклятия.
— Сука! Я убью тебя!
Мужчина изо всех сил прижимал Чжао Фаньцзя к полу, пытаясь вырвать у неё из рук нож. Заливаясь слезами, Чжао Фаньцзя сквозь пелену перед глазами смутно разглядела силуэт Толстяка.
— Юэбань...
Глаза Толстяка покраснели от гнева. Высоко подняв кирпич, он изо всех сил обрушил его на голову мужчины.
Тело мужчины тут же обмякло. Он тупо протянул руку, нащупав на затылке кровоточащую рану, закатил глаза и рухнул на пол.
— Всё в порядке, всё хорошо.
Тяжело дыша, Толстяк взял мужчину за ноги и вытащил из комнаты Чжао Фаньцзя в коридор, после чего продолжал наносить удары кирпичом по голове до тех пор, пока не убедился, что тот мертвее некуда. Только после этого он медленно вернулся к постели Чжао Фаньцзя.
Состояние Чжао Фаньцзя было ужасным: она свернулась калачиком, пряча тело под одеялом, находилась в полном беспамятстве, а её открытая шея была сплошь покрыта сине-фиолетовыми следами от удушья.
Заметив, что Толстяк вернулся, Чжао Фаньцзя безумным взглядом окинула его окровавленную фигуру и расплылась в глупой улыбке.
— Спасибо...
Он умер, он мёртв...
— Оказывается, ты хороший человек.
Чжао Фаньцзя склонила голову набок и моргнула, глядя на Толстяка.
— Пусть вроде бы ничего и не изменилось, но в то же время что-то всё-таки изменилось.
В глазах Чжао Фаньцзя больше не было прежней тупой отрешённости. Она повернула голову в сторону гостиной, где испуганно жалась друг к другу пара из матери и дочери — маленькая девочка крепко обнимала женщину, а та прижимала её к себе, пытаясь успокоить.
...
— Можешь включить свет? Здесь слишком темно, мне немного страшно.
Тихо произнесла Чжао Фаньцзя, её голос звучал так глухо и призрачно, будто доносился издалека.
Толстяк подошёл к выключателю и нащупал его на стене, зажигая свет в комнате.
Яркий свет резанул Толстяка по глазам. Он прищурился, глядя на Чжао Фаньцзя, которая всё так же отрешённо смотрела на лампу.
— Спасибо — именно так.
Прошло ещё много времени. Толстяку уже казалось, что само время вокруг них застыло, прежде чем девочка, разбитая на осколки, словно хрупкое стекло, снова подала голос.
— На самом деле... они настоящая семья, а я всего лишь дочь убийцы...

Комментарии

Загрузка...