Шорк...
Влажная земля и прелые листья предательски скользнули под ногами.
Господин Ко, едва не оступившись самым неподобающим образом, недовольно скривился: дорога была отвратительной.
Туфли, специально сшитые по случаю прибытия наследного принца, уже сплошь покрылись грязью. Необходимость за столь короткое время подняться на крутую гору и спуститься по другую сторону, из волостного центра к убогой деревушке, совершенно извела пожилого старосту.
Он всей душой желал бы пустить вперёд военных чиновников благородных домов, взятых в передовой отряд свидетелями, чтобы те утоптали тропу, но чужакам было невдомёк, как добраться из селения в глухую деревню.
К тому же чуть в стороне отсюда вилась едва приметная горная тропка, которую он сам велел проложить, и теперь приходилось зорко следить, чтобы воины ненароком туда не свернули.
Ведь там, в зарослях у самого источника, таилась пещера со спрятанным золотом.
Пока Ко украдкой косился в сторону заветного схрона, шедший следом человек, словно угадав его мысли, негромко шепнул ему на ухо:
— Не беспокойтесь. Возле пещеры я оставил на страже преданных мне людей дома Ран.
Говорившим оказался церемониальный военный чиновник дома Ран — Ран Ринки.
— Всё, что вам только сейчас приходит на ум, я и мой господин предусмотрели ещё полдня назад и приняли меры. Так что будьте спокойны.
Этот изящный красавец, доводившийся старшим братом деве Хошун, приветливо улыбался.
Однако Ко отчётливо разглядел в его улыбке неприкрытое презрение, и глухое раздражение вспыхнуло в груди старосты с новой силой.
«Подумать только, моя судьба в руках сопляка, не знавшего в жизни истинных невзгод!»
Ко, на склоне лет остававшемуся всего лишь старостой захолустной волости, молодой Ринки, столь стремительно возвысившийся в столице, внушал лишь жгучую ненависть. Притворяясь перед всеми кротким и смиренным, Ко на самом деле не терпел, если кто-то ставил себя выше него или пользовался большим почётом.
Всякий, кто смел перечить ему, заслуживал лишь сожжения заживо. В мыслях Ко уже искромсал Ринки на куски и швырнул в бушующее пламя.
К слову, и дерзкому сынку предводителя тех нищих бродяг одной стрелы было слишком мало. По совести, обездвижив наглеца выстрелом из лука, следовало предать его огню под предлогом искоренения моровой язвы, однако Ринки удовлетворился тем, что пырнул парня в живот, и старосте ради приличия пришлось отступиться.
«Вот в этом и сказывается чистоплюйство благородного сынка», — с презрением подумал Ко.
«Но сейчас мне без него не обойтись».
Даже Ко не мог не признать изощрённого коварства и исключительной расторопности Ринки. Без его деятельной помощи вряд ли удалось бы столь гладко заткнуть рты свидетелям, подобрать нужных людей в передовой отряд и, главное, склонить на свою сторону наследного принца.
В особенности восхищало то, как ловко Ринки добился отправки передового отряда от наследника, упрямо противившегося сожжению селения.
Тяжёлый на подъём наследный принц, едва проведав о вспышке мора в деревне, тотчас укрылся за ширмой — верно, страшась заразиться. Лишь Ко Кейсё, единственного из всех, кто не прикасался к отверженным, он допускал за перегородку в качестве вестника, начисто отказываясь показываться на глаза Ко и остальным.
И при всём этом страхе перед поветрием принц наотрез запрещал немедленно сжечь деревню!
Ко с военными чиновниками едва сдерживали ярость, однако Ринки проявил завидное терпение. Он не стал настаивать на немедленной расправе, а предложил уступку — возложить решение на передовой отряд, искусно подведя принца к тому, чтобы тот сам сделал нужный вывод.
Ко Кейсё, чей старший брат оказался в той деревне, до последнего сомневался даже в отправке дозора, но, когда сам Гёмей дал добро, был вынужден смириться.
Ринки обернул в свою пользу даже эти колебания юноши:
— Я прекрасно понимаю ваше нежелание бросать брата на произвол судьбы. Дабы избавить вас от душевных мук, мы, представители других домов, сами рассудим, коснулась ли господина Кейко смертоносная язва, — великодушно предложил он.
Разумеется, лишь для того, чтобы не дать находившемуся в деревне Ко Кейко открыть правду.
Всё шло в точности по их общему замыслу.
Ко, и не подозревавший, что роль «принца за ширмой» всё это время в одиночку исполнял Кейсё, упивался предвкушением скорого триумфа.
«Ну что же, наступает решающий миг. Придётся сыграть убитого горем старосту, вынужденного против воли предать огню целое селение. Право, эта грязная дыра сослужит мне превосходную службу!»
Лес понемногу расступился, крутой склон перешёл в пологую равнину.
Они вышли к деревне.
В отличие от ухоженного волостного посада, здесь лишь сиротливо жались друг к другу убогие лачуги, и Ко самодовольно сощурился.
Грязное, мерзкое место. Живущий здесь сброд был нищ, невежествен и убог.
Но именно это старосту и радовало.
Испепели столь омерзительную обитель скверны хоть дотла — никто слова дурного не скажет.
В душе надеясь, что презренные парии корчатся в самых чудовищных муках, он напустил на себя скорбный вид и заговорил:
— Далее простирается осквернённая, объятая моровой язвой земля. К тому же эти отверженные питают лютую злобу ко всем власть имущим. Прошу вас, господа, будьте предельно осторожны.
Притворяясь, будто печётся о безопасности спутников, он исподволь настраивал их против жителей деревни.
— Если моровая язва распространилась настолько, что спасения уже нет, мой долг правителя — предать селение очистительному огню. Однако сердце моё слабо, и жалость может затмить разум, заставив отступить перед столь жестокой мерой. Умоляю вас взглянуть на происходящее беспристрастно, рассудить по справедливости и, если потребуется, наставить меня на путь истинный.
Он нарочно выказал неуместную мягкость к отверженным, прекрасно зная: это лишь ожесточит сердца остальных.
Ко Кейсё с зажжённым факелом в руке продолжал мрачно безмолвствовать, явно ничему не веря, зато Эйшо из дома Ген, жаждавший отомстить дерзким париям, тотчас подхватил:
— Сострадание старосты делает ему честь. Но будьте спокойны: именно ради беспристрастного суда мы здесь и собрались.
«Беспристрастный» на его языке означало «беспощадный».
Эйсен из дома Кин с небрежной усмешкой пожал плечами:
— Истинно так. Кому же захочется брать на душу подобный грех — сжигать дотла деревню вместе с девой собственной земли?
В этих словах, прикрытых мнимым сочувствием, сквозил ядовитый упрёк в адрес самого Ко, не уберёгшего драгоценную гостью.
Однако староста смиренно проглотил колкость и лишь ещё ниже склонил голову:
— Дева — благороднейшая жемчужина нашего края. То, что я не сумел защитить её доброе имя, повергает меня в неизбывный стыд. Но именно поэтому, случись непоправимое, я обязан приложить все силы, дабы сберечь хотя бы крупицу её девичьей чести.
В обычных обстоятельствах одного упоминания поруганной чести хватило бы с лихвой, чтобы воины не раздумывая поддержали сожжение.
Однако офицеры выказали куда меньше рвения, чем рассчитывал Ко.
Причиной тому послужило чаепитие, на котором девы условились между собой: «Сжигать деревню вместе с Шу Кейгецу недопустимо».
Они тоже представляли пять великих домов, и их слово обладало немалым весом.
Впрочем, для самого Ко досужие суждения дев оставались не более чем бабьей болтовнёй.
Власть и закон вершат мужи.
И сколько бы ни щебетали глупые девицы, передовой отряд прибыл сюда вершить предначертанное.
«Покончим с этим поскорее».
На сей день как раз и приходилось главное действо праздника плодородия.
Коль скоро дева дома, устроившего торжество, «исчезла», празднество вроде бы и сорвалось, однако задобрить божество земледелия до исхода дня всё же не помешало бы.
Пляска обречённых селян в объятиях яростного огня с лихвой заменит священный танец девы, а брызги крови на жирной грязи сойдут за драгоценные самоцветы, приносимые в дар матери-земле.
— Что ж... — многозначительно и тяжко уронил староста, напустив на себя вид человека, принявшего суровое решение. — Ступим же в селение и узрим всё своими глазами.
Встав во главе отряда, Ко первым шагнул на тропу, ведущую к лачугам.
Ринки поведал ему, что заразу навели на праздничный пояс, а не на само платье. Пояс меньше по размеру, его проще пропитать ядом, да и касаются его руками куда чаще.
Его сестра, дева дома Ран Хошун, нарочито расхвалила пояс как баснословно дорогую вещь, тем самым подтолкнув нищих оборванцев к воровству.
С тех пор как злосчастный пояс попал в деревню, миновало уже пять дней.
Зараза, разнесённая рвотой и нечистотами, должна была вспыхнуть подобно сухому хворосту, повергнув всех обитателей селения в смертные муки.
Что же откроется их взору за поворотом? Полуживые твари, захлёбывающиеся в собственной блевотине? Или обезумевшая от боли толпа, рвущая на части вчерашних сородичей?
Без сомнения, зрелище предстанет в высшей степени отвратительное и душераздирающее...
Однако по мере приближения к центру селения смутная тревога закралась в душу Ко, заставив его нахмуриться.
«Что за чертовщина?»
Сколько он ни вглядывался в ряды покосившихся хижин, нигде не было видно ни единого страдальца.
Вернее, в самой глубине, у жилища предводителя, высились груды циновок и кадок, свидетельствовавшие о недавнем уходе за больными. Однако всё было аккуратно прибрано и сложено в образцовом порядке — никак нельзя было поверить, будто здесь бушует смертоносная язва.
Более того, нечистоты, которые обязаны были покрывать каждый вершок земли, словно испарились. Приготовившись к удушающему смраду, староста с изумлением вдохнул чистый, прозрачный воздух.
А главное — нигде не было больных!
«Да куда же они подевались?!»
Пока Ко ошарашенно озирался по сторонам, один из военных чиновников, наделённый исключительным чутьём Эйшо из дома Ген, вдруг проронил:
— Что это за звук?
— Не просто звук... Похоже, поют, — прислушавшись, заключил мгновение спустя Кин Эйсен.
Пение доносилось откуда-то со стороны заливных рисовых полей, лежавших чуть поодаль от деревенских хибар.
Ко и воины с недоумением направились на голос — и в следующий миг разом затаили дыхание.
Шух...
Взгляд приковало трепещущее на ветру ослепительно-алое одеяние.
Там, впереди, за узкой межой, в развевающихся ритуальных шелках самозабвенно кружилась в танце женщина.
— Ч-что...?!
Казалось, небесная дева обрела свои крылатые одежды.
Или прекрасная бабочка распахнула узорные крылья.
Но едва мужчины разглядели лицо плясуньи, окутанной неземным изяществом, они не поверили собственным глазам.
«Шу Кейгецу...?!»
Ибо перед ними во всей красе парила та самая Шу Кейгецу, которую в девичьем дворе за глаза презирали, честя «сточной крысой»!
Помостом ей служили лишь грубые циновки, брошенные прямо посреди заливных полей. Скудное и невзрачное подножие, однако чудилось, будто оно вознесено на недосягаемую высоту.
Быть может, оттого, что на меже через поле от неё толпа женщин и детей благоговейно распростёрлась ниц, склонившись перед этой импровизированной сценой.
Когда танцовщица — Шу Кейгецу — с шелестом вскинула широкие рукава к небесам, женщины из деревни отверженных, вторя её движению, подняли головы от земли.
— Расцветайте, дружно расцветайте, золотые цветы...
Не поднимаясь с колен, они молитвенно сложили ладони и стройно затянули песню сева.
Простая крестьянская мелодия, подхваченная сотней голосов, обрела силу священного заклинания.
Многие пели со слезами на глазах, захлёбываясь от восторга, и неистовое воодушевление, напоившее воздух, заставило дрогнуть даже закалённых в битвах воинов.
— Наливайся, созревай, золотое зерно...
Позади танцующей Кейгецу виднелось крохотное святилище.
Простая кучка сложенных камней, но по бокам её стояли снопы раннего риса и подсвечники, а в деревянной лохани перед алтарём покоился роскошный узорный пояс, принесённый в дар высшим силам.
От бережно убранного капища исходило ощущение неподдельного, строгого величия.
— Да что же это такое... — ошеломлённо выдохнул Ко, вторя онемевшим воинам.
Ибо перед их взором предстало нечто, напрочь сокрушавшее все их расчёты.
Благоговейно поющие люди.
Парящая небесной девой Шу Кейгецу.
И в довершение всего — там, за рослой рисовой порослью...
— Его Высочество наследный принц...?!
Наследный принц Гёмей, обязанный не покидать волостной центр, чинно восседал в простом деревянном кресле подле алтаря!
Должно быть, оставшись без прислуживающего отрока, он не надел венца и распустил волосы по плечам.
Однако в каждой складке его драгоценных одежд, в самой его осанке сквозило непререкаемое царственное величие.
— Восславься же и снизойди к нам, божество изобильных нив...
Селяне пели всё громче и звонче.
Сбросив алое верхнее платье и оставшись в золотисто-жёлтых, цвета зрелых колосьев шелках, танцовщица, гибко изогнувшись в такт напеву, бросила на пришельцев чарующий, лукавый взгляд.
＊＊＊
— Мне нужна ваша помощь, — произнесла Рейрин, пребывавшая в теле Шу Кейгецу, и жители деревни в изумлении застыли.
Случилось это в хижине предводителя.
Хворь наконец отступила, и хотя людей ещё слегка познабливало и покачивало от слабости, они уже собирались расходиться по своим домам, дабы набраться сил.
Как вдруг со стороны амбара донеслись радостные крики: Унран очнулся!
Унран, на которого прежде сваливали самую чёрную работу и осыпали попрёками, без устали выхаживал больных, а под конец рисковал жизнью, чтобы предупредить их о беде. Сердца селян разрывались от жгучего раскаяния, и весть о его пробуждении принесла всем несказанное облегчение.
И вот, когда они уже неловко топтались на месте, собираясь пойти к амбару и вымолить у парня прощение, прежде чем разойтись по углам...
...в лучах заходящего солнца появилась «Шу Кейгецу» в сопровождении пятерых спутников и обратилась к ним с неожиданной просьбой.
— Разумеется, я не потребую ничего свыше ваших сил, ведь вы только оправились от недуга. И всё же прошу вас, помогите...
— Послушай-ка, дева, да бог с ней, с помощью... — перебили воодушевлённую гостью уже вернувшие былую крепость Горю и бабка Кё. — А вот кто это там... за твоей спиной стоит?
— Нашим стариковским глазам, кажись, чудится, будто человек этот уж больно знатен...
— Ах, это? Наследный принц. И дева дома Ко.
В отличие от невозмутимо обронившей эти слова девушки, селяне от страха едва не лишились чувств.
— Ай-ай-ай!.. Н-наследный принц?! Нижайше бьём челом!..
— Полноте. Лучше выслушайте её, — с мягкой усмешкой остановил Гёмей перепуганных бедолаг, готовых расшибить лбы о землю.
— Прошу прощения, моё упущение непростительно, — спохватилась Кейгецу. — Ваше Высочество, перед вами жители селения, похитившие меня. А это, добрые люди, Его Высочество наследный принц Гёмей, приспевший нам на выручку. И моя задушевная подруга, госпожа Рейрин из дома Ко, со своей придворной дамой Тосецу.
Рейрин, уже совладавшая с собой, представила всех по чину, однако от её чересчур прямодушных и оттого пугающих речей селяне вжали головы в плечи.
— П-помилуйте... п-похитили... да разве ж мы со зла... тут ведь такое дело было... ой, беда!.. — малодушный от природы Горю затрясся как осиновый лист и, вцепившись в бабку Кё, принялся бессвязно лепетать оправдания.
Однако сама «жертва похищения» — Рейрин — мягко прервала его:
— Прошу вас, не тревожьтесь. Его Высочество вовсе не намерен вас карать. Он пришёл спасти вас. Ибо государю ведомо: моё похищение произошло не по вашей воле, а по наущению старосты Ко.
После столь твёрдых слов на лицах людей смешались облегчение и недоумение.
Глядя на заволновавшуюся толпу, Рейрин неспешно продолжила:
— Староста Ко утаивал истинную численность душ и тем самым не доплачивал подати в казну. Утаённый рис он сбывал за золото, а слитки прятал в чаще леса, куда под страхом проклятия запретил ступать кому бы то ни было. Столица щедро помогает бедствующим землям, но до вашего селения доходили лишь жалкие крохи именно из-за его алчности.
Бабка Кё и Горю, затаив дыхание, ошарашенно переглянулись.
— Ко годами делал из вас козлов отпущения, сваливая на отверженных весь народный гнев. Неурожаи от холодов, нехватку хлеба — всё он списывал на вас. Однако на сей раз из столицы на праздник плодородия пожаловал сам наследный принц. Боясь дотошной проверки, староста решил отвлечь внимание властей и во время священного обряда подстроил похищение девы Шу Кейгецу... то бишь меня.
Не дав селянам опомниться от изумления, Рейрин понизила голос:
— А теперь, чтобы спрятать концы в воду, он замыслил сжечь деревню дотла под предлогом моровой язвы. И уже завтра сюда явится так называемый передовой отряд.
— Да как же это... не может быть!..
— Но поглядите на это иначе, — невозмутимо осадила Рейрин поддавшихся панике людей. — Стоит нам явить пришельцам здоровых селян, мирно и дружно славящих небеса подле меня, Шу Кейгецу, как у Ко не останется ни малейшего повода для сожжения.
Цок...
Она шагнула вперёд.
Люди, затаив дыхание, во все глаза смотрели на неё.
— Сыграем же перед ними представление! Мол, вчера многие и впрямь занемогли животом, но никакого мора не было и в помине. Да, деву увели в деревню, но злого умысла не имели. Эта игра спасёт ваши жизни.
— Да разве ж... разве ж это поможет... — выдавил из себя Горю среди онемевшей толпы. — Если Ко упрётся и всё равно велит поджечь... нам крышка...
От этих безнадёжных слов лица бабки Кё и остальных потемнели от горя.
Но в повисшей гнетущей тишине вдруг серебряным колокольчиком зазвенел смех Рейрин:
— Полноте, пустое! За кого вы принимаете того, кто стоит пред вами?
В её голосе звучало благородство и дивная прелесть.
Однако в улыбке сквозило такое леденящее душу величие, что любой признал бы в ней истинную злодейку.
— Пред вами — наследный принц!
От этой поступи, подобной обнажению заветного родового клинка, у всех невольно перехватило дыхание.
Люди не могли отвести глаз от красавицы, лукаво склонившей голову и обведшей собравшихся властным взором.
— Раз Его Высочество с нами, победа уже в наших руках! Так воспользуемся же его великодержавной мощью без малейших колебаний! Солжём не моргнув глазом! Пусть даже это будет грехом — порой лишь так можно защитить то, что нам дорого.
Её слова были далеки от праведности. В них не было ни безгрешной чистоты, ни кротости.
Но в них бурлила поразительная искренность и непреклонная сила... а главное — они были ослепительно прекрасны.
— Госпожа Кё. На вас я возлагаю заботу о женщинах.
— А?.. — зачарованная бабка Кё встрепенулась, словно очнувшись от сна. — Мне?.. То бишь... ничтожной мне, госпожа дева?..
— Именно. Нам надобно явить дозору, сколь нежны и доверительны мои узы с женщинами селения. Это послужит лучшим поручительством моей незапятнанной чести. Вы здесь старшая летами, и кому, как не вам, вести за собой остальных?
— С-слушаюсь...
Старуха сперва растерянно моргала, затем закивала и наконец с неподдельной решимостью ударила себя в грудь:
— Положитесь на меня! Уж я из кожи вон вылезу, а заставлю каждую бабу в деревне исполнить всё точь-в-точь, как велела госпожа дева!
— Благодарю вас. А теперь — вы, Горю.
Рейрин ласково кивнула и перевела взор на детину:
— Для мужчин — особенно тех, кто уже вернул былую крепость, — у меня иное поручение. Вам предстоит действовать отдельно, под началом главного шукана.
И её улыбка расцвела ещё сладостнее:
— Вы ведь главный после Унрана защитник и опора селения, не так ли, Горю? Уж вы-то, разумеется, не откажете?
— Ох-хо-хо... — простонал детина, переводя безумный взгляд с лучезарной Рейрин на каменное, беспощадное лицо воина, и в отчаянии зажмурился. — С-сделаю! Сделаю, будь оно неладно! Всё сделаю!
Впрочем, когда он распахнул глаза, в них — пуще, чем он сам подозревал, — горел огонь непреклонной решимости.
— Ведь всё едино... другого способа выжить у нас попросту нет!
— Вот и чудесно, — улыбнулась Рейрин, подобно распустившемуся бутону.
— А скажите на милость... что же конкретно нам надобно делать?.. — робко подала голос бабка Кё.
Рейрин оглянулась на Гёмея и, дождавшись его утвердительного кивка, лукаво сощурилась:
— Помочь небесной каре свершиться.
— Небесной... каре?..
— Именно. Вам ведь хорошо ведомо: того, кто творит зло, неизбежно настигает возмездие небес.
Она внимательно вгляделась в растерянные лица бабки Кё и её товарок, бессмысленно кивавших в ответ.
— Божество плодородия наверняка разгневано на тех, кто обрёк ваше селение на муки. Однако здешние токи земли возмущены. Дабы божество явило свою истинную мощь, должно привести в согласие силы инь и ян. К счастью, завтрашний день сулит величайшее благоволение светил, а посему...
Перед онемевшими от изумления селянами Рейрин звонко хлопнула в ладоши и победоносно провозгласила:
— Мы совершим праздник плодородия прямо здесь!
＊＊＊
Гибко поведя тонкой кистью, Рейрин позволила шелкам взмыть на ветру и выпустила ткань из пальцев.
То самое праздничное алое одеяние: некогда втоптанное в грязь ради устрашения дев, унесённое селянами и положенное на другой алтарь вдали от пояса.
Пройдя сквозь водоворот невзгод, оно в конце концов послужило священному таинству.
В этой прихоти судьбы Рейрин видела несомненный знак свыше.
«Всё получится».
Она не была суеверна, но сейчас всем естеством ощущала, как разрозненные нити сплетаются в единый узор.
Одеяние вернулось. Хворь отступила. Гёмей со спутниками подоспел вовремя. А прежде озлобленные, легко поддававшиеся чужой воле люди подобрались и благоговейно устремили взоры на помост.
Рейрин окинула взглядом поле раннего риса, разделявшее её и простёртых ниц женщин.
В рослой поросли выкосили узкую прогалину и устлали её простыми циновками.
Невзрачные подстилки, надёжно укрытые от чужих глаз стеблями риса и телами молящихся.
Но под одной из них таилась вся их надежда.
«Всё непременно получится».
Рейрин ещё раз ободрила себя мысленным кивком.
— Расцветайте, дружно расцветайте, золотые цветы...
Песнь сева зазвучала с новой, ликующей силой.
«А вот и гости пожаловали».
И в тот же миг в поле зрения показался передовой отряд: староста Ко и военные чиновники.
Загрузка главы...

Комментарии

Загрузка...