Глава 19

У Ин постукивал кончиками пальцев по столешнице. Когда допрашивали Ван Шулиня, тот рассказал о явлении, которое удивило даже его самого: стоило ему только заиметь зуб на Фан Суна, как предметы с настенных рисунков падали и начинались использоваться им в деле. Это доходило до степени исполнения любых желаний. Включая тот большой канцелярский нож, который выпал из картины на стене и очутился под подушкой у Фан Суна; включая лук и стрелы в руках аборигена с плаката, висевшего на стене слева от входа в карцер, которые вонзились в шею Фан Суна. Во время всего этого, по его словам, всё происходило так, будто кто-то чужой распоряжался всем в его собственной голове. Тот Ван Шулинь, по его же признанию, был просто тупицей, марионеткой.

Если дела обстояли так, то развивая эту мысль дальше — не было ли в героическом самопожертвовании Ван Шулиня, в его совершенно не поддающемся логике добровольном отправлении в темницу, скрытой логической цепочки?

Постучав пальцами еще какое-то время, У Ин вдруг поднялся на ноги: — Пошли, допросим Ван Шулиня еще раз.

Повторный допрос Ван Шулиня, по сути, был для У Ин чисто подсознательным действием. На прошлом допросе тот уже выложил всё, что мог, так что нынешние показания стали бы лишь повторением пройденного.

— Вы спрашиваете меня, почему я хотел убить Фан Суна? — вскинув по-детски наивное лицо, произнес Ван Шулинь. — Я же всё рассказывал в прошлый раз, вы всё равно не поверите. Да я и сам не знаю, почему захотел его убить! С чего вдруг я его так возненавидел? Стоило мне его увидеть, как во мне сразу вспыхивала ярость. Так бы и забил его до смерти пинком! В тот день, когда меня из распределительного отряда перевели в пятнадцатый тюремный корпус, я огляделся в камере и случайно заметил Фан Суна — и почему-то, едва взглянув на это лицо, я почувствовал себя так, будто встретил злейшего, непримиримого врага, которого разыскивал всю жизнь. Я схватил его за грудю и с размаху врезал кулаком. Если бы окружающие нас не ратащили, он, наверное, испустил бы дух под моими ударами. Почему так вышло? — Ван Шулинь задрал голову и простодушно захихикал. — Я не знаю. Клянусь небесами, я говорю правду. Я правда понятия не имею. После отправки в корпус стоило мне лишь бросить взгляд на Фан Суна, как в сердце у меня необъяснимая вспыхивала злость, и я не мог сдержаться, чтобы не выместить ее на нем. За это меня немало наказывали надзиратели. Но я не в силах себя контролировать. Мне кажется, что тот я, который испытывал такую лютую ненависть к Фан Суну — это вовсе не я. Некоторые говорят, что у меня раздвоение личности, но и это не совсем точно. Откуда же взялась эта моя вторая личность? Казалось, будто кто-то чужой поселился у меня в сердце и заставлял меня во что бы то ни стало убить Фан Суна! Я ничего не мог поделать, я был не в силах сопротивляться, и подумать только, что я натворил...

Говоря об этом, Ван Шулинь, от которого так и веяло наивной юношеской беззаботностью, снова усмехнулся: — Не ожидал. Раньше я и подумать не мог, и никогда с подобным не сталкивался, что во мне сокрыта такая способность: стоило мне увидеть на стене картину и захотеть использовать какую-то вещь с нее, как она с лязгом падала к моим ногам. Стоило какому-то предмету с рисунка понадобиться мне в качестве орудия, как он летел прямо туда, куда я хотел, исполняя мое желание. Хе-хе, разве я не стал бессмертным? Никогда бы не подумал, что обладаю таким даром!

Тут же Ван Шулинь сбросил с лица игривое ребячливое выражение и произнес со всей серьезностью: — Удивительное дело, эта моя сверхспособность работала только тогда, когда речь заходила о Фан Суне. Раньше ее не было, да и потом она пропала. На самом деле вам совсем не нужно было надевать на меня мешок или завязывать глаза и срывать со стен все картинки, в этом не было никакой необходимости! Сейчас у меня уже нет этой способности, откуда бы ей взяться? В тот день, когда начальник Цинь забрал меня из тюремного цеха, на меня надели мешок и застегнули наручники. Сначала начальник Цинь затянул их не слишком туго, но потом по дороге меня толкали, дергали туда-сюда, и браслеты впились мне в плоть. Мне так захотелось раздобыть ключик от наручников и освободиться. Как назло, когда мы заходили в лифт, от движения закрывающихся дверей поднялся ветер и сдул с моей головы мешок. А в лифте как раз висел плакат с правилами внутреннего распорядка для заключенных, и на нем были изображены наручники вместе с ключом. Я смотрел на этот ключ и так сильно хотел, чтобы он прилетел мне в руку, но от этого не было никакой пользы. Хе-хе-хе! А потом, когда меня поместили в карцер строгой изоляции, хотя там никаких картинок не было, разве надзиратель, когда приносил мне еду, не открывал дверь карцера? Стоило ему ее открыть, как я увидел снаружи плакат. Это был агитационный плакат, призывающий сдавать запрещенные предметы, и на нем были нарисованы примеры конфиската: огнестрельное оружие, бочки с бензином и всё такое. Я ведь уже стал убийцей, и рано или поздно меня ничего хорошего не ждало — так почему бы не вырваться наружу и не пойти ва-банк? Глядя на тот плакат, я всем сердцем желал, чтобы этот пистолет оказался у меня в руке, но всё было без толку. Я тогда сам над собой смеялся: разве это не глупость? Разве это не ребяческие мысли? — С этими словами Ван Шулинь снова вскинул свое невинное личико и глуповато захихикал.

Допрос Ван Шулиня подошел к концу, и У Ин вместе с остальными отправился в тюремную столовую на поздний ужин. Цинь Хайян вытер рот бумажной салфеткой и, повернувшись к У Ину, спросил: — Что мы делаем дальше? В этом деле начальник детективного отдела Цзянбэя, наш доблестный начальник Цинь, перед У Ином выглядел лишь скромным подчиненным.