Тогда Сяохун стояла с покрасневшими глазами, плотно сжав губы. Она могла лишь молча слушать выговор, не в силах выдавить из себя ни единого слова возражения.
Мин Вэй больше всего не выносила, когда обижают детей. Расспросив ее, в чем дело, Сяохун с растерянным видом сглотнула ком в горле и всхлипнула:
— Родители через знакомых пристроили меня в продажи. Но я ведь раньше уже работала в продажах, у меня совсем не получается. Каждый день такой стресс, приходится заставлять себя быть веселой и общительной, но при этом во всем теле такой дискомфорт... Я даже объяснить не могу, словно на шею накинули проволоку и затягивают все туже и туже... Неужели у меня и правда дефект характера? Они мне все время об этом твердят, только я не знаю, как это изменить...
В тот момент Мин Вэй вдруг ощутила какую-то невыразимую горечь — не просто из-за Сяохун, а от осознания того, что в мире есть еще бесчисленное множество таких же сяохун, которые с трудом карабкаются и с трудом дышат в мирской суете.
— Да нет у тебя никаких дефектов, — твердо сказала ей Мин Вэй. — Мне самой не нравятся скользкие люди. У тебя есть свои достоинства, не нужно заставлять себя меняться. Конечно, изворотливым людям, возможно, проще пробиться, им легче добиться мирского успеха, но в этом обществе непременно должны оставаться хоть какие-то щели, чтобы люди некрасноречивые могли свободно дышать.
Иначе какой вообще смысл в мире, где все помешаны на выгоде?
Мин Вэй утешала ее не ради приличия: хотя Сяохун вечно все делала с опозданием, та никогда и не думала ее увольнять.
Просто сейчас родители наседали на нее, требуя вернуться в родные края и выйти замуж.
— Тот мужчина, которого сосватала тетя, держит в нашем уезде ресторанчик с хого. Эти два месяца мы переписывались в WeChat, вроде нормально общаемся. Он старше меня на десять лет, торопится жениться и завести детей. Вот вернусь, присмотримся друг к другу, и если все пройдет гладко, еще в этом году распишемся.
Мин Вэй слушала это с отвисшей челюстью.
Знакомство по наводке старших, два месяца переписки в WeChat, он старше на десять лет, спешит жениться, вернется — присмотрится и сразу в ЗАГС...
— А если он тебе не понравится? — спросила Мин Вэй.
— Да я и сама не знаю, — Сяохун почесала в затылке, растерянно и бестолково моргая. — Все равно дома уже все уладили. Они считают, что замуж выйти всяко лучше, чем гнуть спину на чужих дядей. Я ведь все равно особо ничего не зарабатываю, да и замуж рано или поздно все равно придется...
Мин Вэй не знала, что и сказать. Она сама больше всего на свете не выносила, когда за нее все решают другие, но разве могла она так отговаривать Сяохун? Самоуверенно толкать ей какие-то речи о независимости и самостоятельности? Предположим, она и впрямь уговорит ее — и что дальше? Ну получит та здесь свою зарплату в четыре тысячи, а потом? Что хуже: осознанные мучения или плыть по течению?
Мин Вэй и сама-то толком не разобралась, как жить, с какой стати ей будоражить чужие души?
Она почувствовала бессилие и не стала говорить лишнего — просто перевела Сяохун зарплату еще за два месяца в качестве праздничных денег.
— Если захочешь потом вернуться на работу, можешь в любой момент обратиться ко мне.
Хотя Мин Вэй и так знала: вернувшись домой, Сяохун непременно подчинится воле семьи и выйдет замуж. А вдруг она станет беззаботной хозяйкой ресторанчика с хого?
Мысленно Мин Вэй молилась, чтобы у этой простодушной девчонки все сложилось благополучно.
Нового сотрудника-мужчину быстро приняли на работу, и вечера у Мин Вэй снова освободились. Она приняла решение: разорвать связи с детективным агентством, выйти из всех приложений и официальных аккаунтов для сотрудничества и больше не заниматься этой маргинальной и сомнительной с точки зрения морали профессией.
На самом деле последние несколько дней ей очень хотелось с кем-нибудь поговорить, но, перелистав все контакты в телефоне, она наскребла лишь двоюродную сестру Чу Юань, которой едва ли могла излить душу.
Мин Вэй набрала номер, и на том конце ответили лишь спустя долгое время.
— Вэйвэй, что такое?
— Сестра, ты сейчас свободна?
— Я собираюсь на вечернюю практику.
Мин Вэй вмиг онемела, слова застряли на языке — ни вперед, ни назад.
Тут Чу Юань снова заговорила:
— Говори, у меня еще есть время.
Мин Вэй глубоко вздохнула:
— Я тут недавно встретила одного мужчину. Очень хорошего мужчину. Я хочу быть с ним, но несколько дней назад узнала, что у него последняя стадия рака... Он не хочет портить мне жизнь.
На том конце долго царило молчание, после чего Чу Юань слегка вздохнула:
— Тогда не лезь к нему. Ты привыкла вечно чудить и не знаешь меры. У таких отношений нет будущего, пока не поздно, руби с плеча. Так будет лучше и для тебя, и для него.
Мин Вэй с силой надавила на переносицу:
— Но...
Она и сама не знала, какое «но» хотела сказать. Против каждого слова сестры у нее не находилось возражений, пусть даже эти слова звучали настолько разумно, что от них опускались руки. Словно несешь свечу в темной холодной ночи, ищешь укромный уголок, только огонек успевает вспыхнуть — а его тут же гасит ушат ледяной воды.
Все невысказанные тревоги пришлось проглотить обратно.
Она повесила трубку. Пальцы онемели, в ушах стоял слабый звон — то ли мерещилось, то ли взаправду.
Мин Вэй покачала головой и застыла, уставившись в потолок.
Вернувшись из Гор Чжуцин, погода стояла скверная — пасмурная, хмурая, безжизненная.
Шао Чэнь сопровождал бату Вэнь в полицейском участке — старики долго и серьезно думали, долго сомневались и наконец решились заявить на собственного сына в суд.
Прошлый староста группы взаимопомощи больным раком легких по прозвищу Старый У был человеком сердечным. Перед смертью он особенно опекал бату Вэнь: видя, что та уже в возрасте, муж болен, единственный сын ведет себя отвратительно, а помочь некому — ни родственников, ни друзей, — она, женщина за шестьдесят, научилась пользоваться интернетом, искать медицинскую информацию и ухаживать за больным, и все это давалось ей с огромным трудом.
После ухода Старого У все единогласно выдвинули Шао Чэня новым старостой. Он вполне закономерно подхватил эстафету и взял на себя особую заботу о пожилых людях из группы.
Завершив дела с заявлением, они вышли из участка, и он проводил бату Вэнь до дома.
— Родить такого сына — лучше бы вообще не рожала, — старушка покачала головой и тихо вздохнула. — Мы в последнее время только и делаем, что копаемся в себе: где же мы оступились, раз не смогли его воспитать? В детстве ведь такой послушный был! А как вышел в люди — не прошло и двух лет, как переменился. Видит, что другие хорошо устроились, загребают деньжищи, и вечно считает, что ему просто не везет, что он непризнанный гений. Тоже полез в бизнес, за что ни возьмется — все в трубу, совершенно нет коммерческой жилки. Теперь ему сорок, а он все маячит непонятно где. Мы лишь хотим, чтобы он жил по-человечески: пусть бедно, это не позор, всяко лучше, чем сейчас, когда он преступления совершает...
Шао Чэнь сказал:
— Ваша квартира сейчас под арестом, банк ее пока не заберет. Как только суд вынесет решение и ипотечный кредит аннулируют, все уладится.
— Надеюсь, все разрешится мирно, а то если мы, два старика, пойдем на улице ночевать, это ведь тоже портит вид города, — горько усмехнулась бату Вэнь.
Шао Чэнь ответил:
— Не пойдем. Потихоньку разберемся, все можно решить.

Комментарии

Загрузка...