Днём Цин предстояло заехать по делам в довольно отдалённое место, добираться туда было не слишком удобно — выйдя из поезда, пришлось бы еще шагать несколько километров пешком.
Мы шли рядом, плечом к плечу. Уже в третий раз. Всю дорогу тянулись сплошные подъёмы и склоны, и я, закутанный в толстую, объёмную одежду, шёл насквозь промокший от пота.
Добравшись до места назначения, я с трудом перевёл дыхание и произнёс:
— Иди разберись со своими делами, а я подожду тебя внизу.
— М-м.
Глядя, как она поднимается по лестнице, я мгновенно потерял всякий самоконтроль: мышцы живота и поясницы расслабились, я задышал тяжело и прерывисто, точно выброшенная на берег рыба, которой не хватает кислорода.
Усевшись на ступени, я глубоко дышал и стянул с себя верхнюю одежду — от куртки тут же повалил густой пар, прямо как от закипевшего чайника.
Не дожидаясь, пока дыхание придёт в норму, я с нетерпением вытащил сигарету и чиркнул зажигалкой. Я не курил уже почти четыре часа, и странное дело — особо и не тянуло, но стоило Цин уйти, как в теле вновь появилось неприятное зудящее ощущение, требующее обязательно затянуться пару раз для успокоения души.
Наверное, всё дело в психологии, подумал я.
Я молча курил, наблюдая, как её фигурка медленно движется в хвосте длинной очереди.
Время шло, и около пяти часов я позвонил ей и спросил:
— Успеваешь сегодня со всем разобраться?
— Успеваю, я уже зашла в кабинет. Работники сказали, что обслужат всех, кто уже внутри.
Я невольно вздохнул с облегчением: я жутко боялся, что сегодня ничего не выйдет и завтра придётся тащиться сюда снова, высунув язык и тяжело отдуваясь, как уставшая собака.
Я вышел на тротуар и побрёл под горку в поисках какого-нибудь магазинчика. Во рту пересохло донельзя — почти весь день ни капли во рту, если не считать пары долек мандарина в обед.
Я не видел, чтобы Цин пила, так что она, должно быть, тоже мучилась от жажды.
Я шёл очень долго — район оказался на редкость глухим. Пришлось поплутать меж жилых домов, прежде чем отыскался крошечный бакалейный ларек. Там я купил две бутылки воды, один стаканчик молочного чая и бутылку улуна.
Улун был настоящим чаем, не чета зелёному или чёрному из бутылок, которые на деле оказываются просто сладкой водичкой.
На вкус он так себе, и как я позже описал его Цин?
Вроде как отстоявшийся три дня в летнюю жару прокисший чай.
Когда я поднялся наверх и протянул ей молочный чай, несколько сидевших рядом молодых девушек невольно обернулись на меня. Наверное, завидовали: даже в такую ледяную стужу приятно, когда кто-то рядом разделяет с тобой непогоду.
Цин сделала крошечный глоток, вернула стаканчик мне и сказала:
— Пей сам, я не очень люблю сладкие напитки.
Но я-то прекрасно помнил, что она как раз обожает молочные коктейли и тому подобное, а вот от обычного молока и йогурта воротит нос.
Впрочем, я не стал забивать себе голову — в конце концов, за десять с лишним лет вкусы вполне могли и измениться, срок-то немалый.
.
Я снова присел на ступеньки, наблюдая, как лучи заходящего солнца окрашивают далёкую гладь реки. Вода рябила и искрилась, ослепляя глаза. Не удержавшись, я поднялся и зашагал к реке.
До берега от места, где Цин решала свои вопросы, было далековато — минут пятнадцать-двадцать ходьбы.
Я присел на корточки на огромном валуне у самой кромки воды и стал смотреть, как речные буруны с шумом разбиваются о подножие камня, разлетаясь на брызги. Беспокойное за весь день сердце понемногу успокаивалось, и вскоре я засмотрелся на воду так, что забыл обо всём на свете.
Не знаю почему, но мне вдруг вспомнилась книга, прочитанная пару дней назад, — Повесть ожлочном крае пера господина Шэнь Цунвэня. В ней тоже текла река, жила девушка и тосковал по ней влюбленный человек.
Большинство помнят лишь прекрасную, добрую, чистую и наивную Цуйцу, ее простодушного деда и ту большую желтую собаку. Но мне больше запомнилось другое. Я помню Нуосуна, Тяньбао и уличных женщин с речного берега.
Особенно эти женщины, они врезались мне в память ярче всего:
Таких женщин привозили либо из окрестных деревень, либо они прибивались к сычуаньским отрядам во время скитаний по Хунани. На них были надеты платья из фальшивого заграничного шелка и штаны из набивной ткани, брови выщипаны в тончайшие ниточки, а высокие пучки волос сдобрены дурманяще пахнущим, дешевым маслом.
Днями напролёт они сидели без дела у порога, вышивая туфельки: на носках красно-зелеными шелковыми нитками выводили пару фениксов или мастерили для возлюбленных-матросов узорчатые нагрудники, попутно разглядывая прохожих и коротая так долгие дни. Или же прислонялись к окнам, выходящим прямо на реку, глядя, как матросы торгуют с лодок, и слушая их песни с мачт. По вечерам же они по очереди принимали купцов и речников, добросовестно выполняя все обязанности продажных женщин.
Благодаря нравам здешних диких мест, даже занимаясь таким ремеслом, эти женщины сохраняли простоту и искренность. С незнакомцами всё было строго: сначала деньги за услуги, потом — закрытая дверь и дикие скандалы. Но стоило сойтись поближе, как вопрос с деньгами становился чем-то второстепенным, о чём и вспоминать не стоило. Жили они в основном за счет сычуаньских торговцев, но сердечная привязанность сильнее тянула их к матросам. Сойдясь покрепче, они прикусывали друг другу губы и шеи, давая клятвы и уговариваясь, что в разлуке никто не станет шалить. И вот следующие сорок-пятьдесят дней та из них, что качалась на волнах в лодке, и та, что оставалась ждать на берегу, проводили в тоске, наглухо привязав свои сердца к тому, кто был далеко. Особенно женщины — их чувства были настолько чисты и преданны, что и не опишешь словами. Если мужчина задерживался в пути, в снах им вечно чудилось, будто лодка пристала к берегу, возлюбленный покачиваясь сходит по сходням и бежит прямо к ним. А если закрадывалось подозрение в измене, во сне непременно виделось, как он поёт на мачте другой, не обращая на них никакого внимания. Те, что помягче характером, в таких снах бросались в реку или наглотавшись опиума, а те, что покрепче, хватали кухонные тесаки и мчались к неверным матросам.
Мастерство господина Шэнь поистине поражает: несколькими скупыми мазками он умел нарисовать самую живую картину, и стоило при чтении хоть чуть-чуть задействовать воображение, как забыть прочитанное становилось просто невозможно.
Погрузившись в книгу, я невольно мысленно перенёсся в Чаодун и вот так же, как сейчас, сидел на речном берегу, молча глядя на тех женщин, наблюдая, как они выполняют свой долг и как мчатся с тесаками на матросов.
И думал: как удавалось этим женщинам сохранять такую искренность? Как они держали обещание не шалить? О чём думали те, с крепким характером, в последние мгновения своей жизни?
Как мне самому смотреть на таких женщин?
Наверное, точно так же, как на эти пенистые волны у моих ног, которые неумолимо несет вперед бурным речным потоком, пока они не врежутся в огромный валун и не рассыплются на тысячи брызг.
.
Мне позвонила Цин и встревоженно спросила:
— Ты где? Почему тебя не видно?
Голос ее звучал испуганно, словно у потерявшегося ребенка или заблудшей и жалобно блеющей овцы.
Это доставило мне дикую радость, и я что есть мочи бросился назад. Возле того самого здания она стояла, обхватив себя руками от холода, и потерянно кружилась на месте.
Завидев меня, она сделала пару быстрых шагов навстречу и злобно выпалила:
— Куда ты запропастился? Мог бы предупредить!
Запыхавшись, я ответил:
— Я к реке ходил, прогулялся немного.
Заметив, как тяжело я дышу, она тут же смягчилась:
— И зачем только бегал сломя голову, вот право слово...
Она подошла к краю дороги, поймала такси и велела мне садиться.
— Ты же терпеть не можешь ездить на такси, — удивился я.
— В таком виде? Если тебя заставить ещё несколько километров пешком шагать, ты же концы откинешь от усталости, — она закатила глаза и без лишних слов затолкала меня в салон.
В машине она то и дело прикладывалась к стаканчику с молочным чаем, из которого мы пили на двоих. Я знал, что ей сейчас очень плохо, но она не хотела волновать меня, поэтому и пила нелюбимый напиток, чтобы хоть как-то заглушить тошноту.
Я взял её за руку — сам, смело и решительно — и нежно погладил по тыльной стороне ладони, пытаясь успокоить и хоть немного облегчить её состояние.
Она бросила на меня быстрый взгляд, а затем прислонила голову к моему плечу. Мы так и сидели, сплетя пальцы, пока машина петляла по уличным лабиринтам. Всю дорогу стояла абсолютная тишина; та тревога и дурнота, что мучили её днем, исчезли, да и лицо уже не казалось мертвенно-бледным.
Пожалуй, она не то чтобы не любила такси — просто ей было невыносимо ехать в одиночестве на заднем сиденье.
.
Добравшись до гостиницы, я намеренно замедлил шаг и остановился, планируя подождать, пока она поднимется, а там уж либо подняться следом, либо вообще уйти.
Заметив это, Цин обернулась:
— Ты чего стоишь? Идем.
— Поднимайся пока без меня, — ответил я. — Незачем портить тебе репутацию.
— Места незнакомые, кто меня тут знает? А вот тебе до дома рукой подать, вот если знакомых встретишь — тогда точно неудобно будет.
С этими словами она скрылась внутри.
В её голосе послышались странные нотки. Она вечно была такой — настроение менялось по щелчку пальцев, какое-то одно слово или даже слог могли вмиг превратить ясный день в пасмурный, а то и в грозовой ливень.
Уловив перемену в её тоне и поняв, что она снова раскисла, я бросился за ней вдогонку и успел как раз к лифту.
В кабине она с каменным лицом процедила:
— Ты же боялся испортить мне репутацию? Вот и вали домой.
Я горько усмехнулся:
— Я за твою репутацию переживал. Я-то птица вольная, мне терять нечего.
Она молча отвернулась, больше не удостоив меня ни звуком, и с абсолютно бесстрастным выражением лица уставилась на рекламный экран в углу лифта.
К счастью, когда мы вошли в номер, прогонять меня она не стала.
Внутри вовсю работал кондиционер, стояла удушливая, даже слишком сильная жара, так что я первым делом скинул верхнюю одежду. Она тоже разделась — даже чуть раньше меня.
Я подобрал наши куртки, собираясь повесить их в шкаф.
В этот момент она обхватила меня сзади за талию, прижавшись всем своим пышным телом, и от этого внезапного тепла моё тело мгновенно одеревенело.
Я уже говорил себе: я не смею, не имею права причинять ей боль.
(В тот момент я всё ещё не знал, что она уже развелась.)
Поэтому, как бы ни бушевали в глубине души самые грешные мысли, я стоял не шелохнувшись, позволяя ей обнимать меня.

Комментарии

Загрузка...